мужчина с лицом капо, руками убийцы и памятью о женщине, которую он не имел права
хотеть. Хотеть — слишком слабое слово. Я хотел ее так, что тело превращалось в
отдельного врага: член стоял от одного воспоминания о ее дыхании, ладони помнили вес
ее бедер, рот — соль ее кожи, пальцы — влажную ткань между ног, и вся эта физиология
была мерзкой, честной, неубиваемой. Я мог спрятать анализы, купить врачей, сломать
Леоне палец, поставить охрану у ее двери. Но не мог приказать собственному телу
забыть, как Лина сказала “не уходите” и выгнулась мне навстречу в доме моего брата.
После родов, сказала мать.
После родов, думала семья.
После родов, боялась Лина.
Я усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого.
После родов ничего не закончится.
Потому что ребенок был мой.
Глава 3. ЛИНА
Вилла Монтеверде не была домом.
Дома не смотрят на тебя сотней темных окон, пока машина ползет по подъездной
аллее между кипарисами, похожими на похоронную процессию, которая забыла, кого
несет. Дома не встречают тебя коваными воротами высотой с двухэтажное здание,
камерами под карнизами, вооруженными мужчинами в черном и собаками, которые не
лают, а молча провожают машину глазами, будто уже запомнили твой запах на случай,
если ты решишь бежать. Дома не забирают твое имя у входа, не переваривают его в
фамильный титул и не выплевывают обратно в виде холодного “синьора Монтеверде”, от
которого внутри становится пусто, как в комнате, где вынесли мебель, но оставили следы
на полу.
Вилла была клеткой.
Просто очень дорогой. Очень старой. Очень красивой клеткой, построенной людьми,
которые поняли главное: если золотить прутья достаточно долго, пленники начинают
стыдиться желания свободы.
Я сидела в машине рядом с Дамиано и не смотрела на него.
Это было единственное, что я могла себе позволить. Не смотреть. Не поворачивать
голову на его профиль, резкий в полумраке салона; не отмечать, как пальцы без перчатки
лежат на колене, спокойные, сильные, с коротко подстриженными ногтями; не
вспоминать, как эта рука перехватила меня на кладбище, когда я поскользнулась, и как
тепло его ладони прошло через ткань платья так бесстыдно, будто платье вообще ничего
не значило. Я смотрела в окно на мокрые кипарисы, на белый камень стен, на фонари
вдоль дорожки, и считала вдохи.
Один.
Два.
Три.
Не дрожать.
Ребенок толкался низко, беспокойно, будто тоже чувствовал, что мы въезжаем в
чужую пасть. Я положила ладонь на живот и заставила пальцы не вцепляться. Нельзя
показывать страх. Страх в доме Монтеверде, наверное, пахнет так же отчетливо, как
кровь. Они должны чувствовать его из соседних комнат, из-за закрытых дверей, через
мрамор, через шелк, через все эти фамильные портреты с мертвыми глазами, которыми
здесь наверняка увешаны стены.
— Дыши ровнее, — сказал Дамиано.
Я вздрогнула, потому что он молчал всю дорогу от кладбища, и его голос в тишине
салона прозвучал слишком близко. Низко. Хрипло. Не громко, но так, будто воздух перед
тем, как попасть в мои легкие, сначала спрашивал у него разрешения.
— Не командуйте моим дыханием, — ответила я.
— Тогда не дыши так, будто собираешься потерять сознание.
— Разочарую вас. В обмороки не падаю.
— Хорошо.
— Почему?
Он повернул голову. Медленно. Взгляд скользнул по моему лицу, опустился к губам,
задержался на шее, где пульс бился под кожей как ненормальный, и вернулся к глазам.
Мне стало жарко от этой спокойной, грязной точности. Он не раздевал меня взглядом.
Хуже. Он будто проверял, где я выдаю себя первой.
— Ненавижу поднимать женщин с пола, если они падают не от удовольствия.
Грязь его фразы ударила в меня поздно, через секунду, когда смысл уже прошел по
коже и собрался внизу живота тугим, постыдным комком. Я резко отвернулась к окну.
Дождь превращал стекло в мутное зеркало, и в нем я увидела свое лицо: бледное, злое, с
темными кругами под глазами и губами, которые я слишком сильно сжала, чтобы они не
дрожали.
— Вы отвратительны.
— Знаю.
— Вас это не оскорбляет?
— Нет. Меня оскорбляет глупость. Правда — редко.
Я хотела ответить. Что-нибудь едкое, острое, чтобы разрезать эту его наглую
уверенность, но машина остановилась у главного входа, и передо мной раскрылась
вилла.
Белый камень. Широкие ступени. Тяжелые двери из темного дерева с железными
накладками. Балкон второго этажа, похожий на ложу в театре, где зрители давно умерли,
но все еще смотрят. По обе стороны входа стояли мужчины. Не слуги. Охрана. Я уже
научилась различать. Слуги стараются быть незаметными. Охрана старается, чтобы ты
заметила именно то, что должна: рост, плечи, кобуру, отсутствие сомнений.
Дамиано вышел первым.
Я не стала ждать, пока он подаст руку. Открыла дверь сама, слишком резко, почти
ударив ею по воздуху, и выбралась наружу, придерживая живот. Каблуки скользнули по
мокрому камню. На секунду перед глазами вспыхнуло кладбище, его пальцы на моем
локте, слово “vedova” у уха, и я злая до тошноты выпрямилась, не дав себе пошатнуться.
Не трогай меня.
Пожалуйста, не трогай.
Господи, почему тело слышит вторую просьбу громче первой?
Дамиано стоял рядом и видел все. Не помог. Не подхватил. Просто смотрел с таким
выражением, будто позволил мне выиграть маленькую битву, потому что уже купил всю
войну.
— Гордая, — сказал он.
— Беременная, — парировала я. — Это разные диагнозы.
Его рот едва заметно дернулся.
— Русские женщины всегда спорят с похитителями у порога?
— Только когда похитители плохо воспитаны.
— Я хорошо воспитан.
— Тогда где цветы, шампанское и вежливая просьба войти?
Он подошел ближе. Не вплотную, нет. Дамиано вообще не нуждался в лишних
сантиметрах, чтобы вторгаться. Он умел стоять так, что расстояние между вами
превращалось не в безопасность, а в издевательство. Я почувствовала его запах сквозь
влажный воздух: табак, холодная кожа, горький кофе и что-то металлическое, как монета
на языке.
