стороны. Пока. Я мог открыть. Войти. Сказать: ты в безопасности. Сказать: ребенок будет
жить. Сказать: я не позволю им забрать его.
И солгать уже в первой фразе.
Потому что рядом со мной никто не был в безопасности.
Особенно она.
Я поднял руку и коснулся двери костяшками пальцев. Не постучал. Просто коснулся.
Дерево было холодным.
— Спи, vedova, — произнес я тихо.
Она не могла услышать.
И слава богу.
Потому что в этом слове было слишком много чужого. Вдова брата. Мать моего
ребенка. Женщина, которую я взял пьяной, желающей, живой, но слишком уязвимой,
чтобы потом иметь право на спокойный сон. Моя проблема. Моя вина. Моя будущая
война.
Я ушел в кабинет.
Открыл сейф. Достал старую папку, которую не трогал восемь лет. Медицинская
бумага пахла пылью и предательством. Я развернул заключение Алессандро и снова
прочел строки, которые знал наизусть.
Азооспермия.
Необратимая.
Нулевая вероятность естественного зачатия.
Я положил документ рядом с пистолетом. Бумага и оружие. Две вещи, которые в моем
мире убивали одинаково надежно, если попадали в правильные руки.
Потом сел за стол, налил еще виски и посмотрел на темное окно, в котором отражался
мужчина с лицом капо, руками убийцы и памятью о женщине, которую он не имел права
хотеть. Хотеть — слишком слабое слово. Я хотел ее так, что тело превращалось в
отдельного врага: член стоял от одного воспоминания о ее дыхании, ладони помнили вес
ее бедер, рот — соль ее кожи, пальцы — влажную ткань между ног, и вся эта физиология
была мерзкой, честной, неубиваемой. Я мог спрятать анализы, купить врачей, сломать
Леоне палец, поставить охрану у ее двери. Но не мог приказать собственному телу
забыть, как Лина сказала “не уходите” и выгнулась мне навстречу в доме моего брата.
После родов, сказала мать.
После родов, думала семья.
После родов, боялась Лина.
Я усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого.
После родов ничего не закончится.
Потому что ребенок был мой.
Глава 3. ЛИНА
Вилла Монтеверде не была домом.
Дома не смотрят на тебя сотней темных окон, пока машина ползет по подъездной
аллее между кипарисами, похожими на похоронную процессию, которая забыла, кого
несет. Дома не встречают тебя коваными воротами высотой с двухэтажное здание,
камерами под карнизами, вооруженными мужчинами в черном и собаками, которые не
лают, а молча провожают машину глазами, будто уже запомнили твой запах на случай,
если ты решишь бежать. Дома не забирают твое имя у входа, не переваривают его в
фамильный титул и не выплевывают обратно в виде холодного “синьора Монтеверде”, от
которого внутри становится пусто, как в комнате, где вынесли мебель, но оставили следы
на полу.
Вилла была клеткой.
Просто очень дорогой. Очень старой. Очень красивой клеткой, построенной людьми,
которые поняли главное: если золотить прутья достаточно долго, пленники начинают
стыдиться желания свободы.
Я сидела в машине рядом с Дамиано и не смотрела на него.
Это было единственное, что я могла себе позволить. Не смотреть. Не поворачивать
голову на его профиль, резкий в полумраке салона; не отмечать, как пальцы без перчатки
лежат на колене, спокойные, сильные, с коротко подстриженными ногтями; не
вспоминать, как эта рука перехватила меня на кладбище, когда я поскользнулась, и как
тепло его ладони прошло через ткань платья так бесстыдно, будто платье вообще ничего
не значило. Я смотрела в окно на мокрые кипарисы, на белый камень стен, на фонари
вдоль дорожки, и считала вдохи.
Один.
Два.
Три.
Не дрожать.
Ребенок толкался низко, беспокойно, будто тоже чувствовал, что мы въезжаем в
чужую пасть. Я положила ладонь на живот и заставила пальцы не вцепляться. Нельзя
показывать страх. Страх в доме Монтеверде, наверное, пахнет так же отчетливо, как
кровь. Они должны чувствовать его из соседних комнат, из-за закрытых дверей, через
мрамор, через шелк, через все эти фамильные портреты с мертвыми глазами, которыми
здесь наверняка увешаны стены.
— Дыши ровнее, — сказал Дамиано.
Я вздрогнула, потому что он молчал всю дорогу от кладбища, и его голос в тишине
салона прозвучал слишком близко. Низко. Хрипло. Не громко, но так, будто воздух перед
тем, как попасть в мои легкие, сначала спрашивал у него разрешения.
— Не командуйте моим дыханием, — ответила я.
— Тогда не дыши так, будто собираешься потерять сознание.
— Разочарую вас. В обмороки не падаю.
— Хорошо.
— Почему?
Он повернул голову. Медленно. Взгляд скользнул по моему лицу, опустился к губам,
задержался на шее, где пульс бился под кожей как ненормальный, и вернулся к глазам.
Мне стало жарко от этой спокойной, грязной точности. Он не раздевал меня взглядом.
Хуже. Он будто проверял, где я выдаю себя первой.
— Ненавижу поднимать женщин с пола, если они падают не от удовольствия.
Грязь его фразы ударила в меня поздно, через секунду, когда смысл уже прошел по
коже и собрался внизу живота тугим, постыдным комком. Я резко отвернулась к окну.
Дождь превращал стекло в мутное зеркало, и в нем я увидела свое лицо: бледное, злое, с
темными кругами под глазами и губами, которые я слишком сильно сжала, чтобы они не
дрожали.
— Вы отвратительны.
— Знаю.
— Вас это не оскорбляет?
— Нет. Меня оскорбляет глупость. Правда — редко.
Я хотела ответить. Что-нибудь едкое, острое, чтобы разрезать эту его наглую
уверенность, но машина остановилась у главного входа, и передо мной раскрылась
вилла.
Белый камень. Широкие ступени. Тяжелые двери из темного дерева с железными
накладками. Балкон второго этажа, похожий на ложу в театре, где зрители давно умерли,
