но все еще смотрят. По обе стороны входа стояли мужчины. Не слуги. Охрана. Я уже
научилась различать. Слуги стараются быть незаметными. Охрана старается, чтобы ты
заметила именно то, что должна: рост, плечи, кобуру, отсутствие сомнений.
Дамиано вышел первым.
Я не стала ждать, пока он подаст руку. Открыла дверь сама, слишком резко, почти
ударив ею по воздуху, и выбралась наружу, придерживая живот. Каблуки скользнули по
мокрому камню. На секунду перед глазами вспыхнуло кладбище, его пальцы на моем
локте, слово “vedova” у уха, и я злая до тошноты выпрямилась, не дав себе пошатнуться.
Не трогай меня.
Пожалуйста, не трогай.
Господи, почему тело слышит вторую просьбу громче первой?
Дамиано стоял рядом и видел все. Не помог. Не подхватил. Просто смотрел с таким
выражением, будто позволил мне выиграть маленькую битву, потому что уже купил всю
войну.
— Гордая, — сказал он.
— Беременная, — парировала я. — Это разные диагнозы.
Его рот едва заметно дернулся.
— Русские женщины всегда спорят с похитителями у порога?
— Только когда похитители плохо воспитаны.
— Я хорошо воспитан.
— Тогда где цветы, шампанское и вежливая просьба войти?
Он подошел ближе. Не вплотную, нет. Дамиано вообще не нуждался в лишних
сантиметрах, чтобы вторгаться. Он умел стоять так, что расстояние между вами
превращалось не в безопасность, а в издевательство. Я почувствовала его запах сквозь
влажный воздух: табак, холодная кожа, горький кофе и что-то металлическое, как монета
на языке.
— Цветы ты ненавидишь, шампанское тебе нельзя, а просьбы я оставляю людям, у
которых нет власти приказать.
Вот так.
Буднично.
Как будто он не сказал: я могу.
Как будто не поставил между нами еще одну решетку.
Я посмотрела на него снизу вверх и почувствовала, как злость выпрямляет мне
позвоночник лучше любого корсета.
— Тогда приказывайте, синьор Монтеверде. Я же должна знать, как правильно
изображать благодарную пленницу.
Его глаза потемнели.
Не от гнева. От интереса.
Мне стало страшно именно тогда. Не когда у ворот щелкнул замок. Не когда охрана
разошлась в стороны. А когда я увидела, что мои зубы ему нравятся. Что моя злость не
отталкивает, а заводит какую-то тихую, опасную часть в нем. Мужчины, которым нравится
покорность, проще. Их можно обмануть поклоном. Дамиано нравилось сопротивление.
И это означало, что он будет давить до тех пор, пока не услышит хруст.
— Войди в дом, Лина, — сказал он. — Пока я прошу красиво.
Красиво.
Да уж.
Красиво у него звучало так, будто за следующей фразой стоял подвал.
Я вошла.
Холл виллы проглотил меня тишиной и холодным мрамором. Высокий потолок,
лестница с черными перилами, тяжелая люстра, стены цвета старой кости, огромные
вазы, в которых стояли ветви без цветов. Спасибо хоть на этом. Цветы здесь, наверное,
тоже знали, что лучше не пахнуть. На стенах действительно висели портреты. Мужчины с
одинаковыми темными глазами и руками, сложенными так, будто даже художник боялся
нарисовать их расслабленными. Женщины с гладкими лицами и тонкими губами. Дети в
кружеве, которым уже на полотне было не по себе.
Семейная история Монтеверде смотрела на меня со всех сторон.
И ни один взгляд не был добрым.
Навстречу вышла женщина лет шестидесяти, сухая, строгая, в темном платье, с
ключами на тонком серебряном кольце у пояса. Глаза у нее были такие, какие бывают у
людей, давно служащих сильным хозяевам: не слепые, нет, наоборот, слишком зрячие, но
с хорошо отрезанной совестью.
— Синьора Монтеверде, — сказала она и слегка наклонила голову. — Я Аделаида.
Домоправительница.
Я не исправила ее. Не сказала, что синьора Монтеверде лежит где-то в семейном
склепе под слоем жемчуга и яда, а я просто Лина, женщина без телефона, без права
выбирать дорогу и с ребенком, которого уже записали в наследство.
У меня не было сил тратить правду на прислугу.
— Проводите ее в восточное крыло, — сказал Дамиано.
Аделаида кивнула.
— Доктор Альфредо приедет утром. В комнату поставить воду, еду и список препаратов.
Она будет есть каждые три часа.
Я повернулась к нему.
— Простите?
Он даже не посмотрел на меня сразу. Заканчивал распоряжение, будто я была
мебелью, которую нужно правильно поставить.
— Если будет отказываться, сообщишь мне.
— Синьор, — кивнула Аделаида.
— Я здесь, — сказала я.
Теперь он посмотрел.
— Вижу.
— Тогда разговаривайте со мной, а не обо мне.
— Когда мне понадобится твое мнение, я спрошу.
Кровь ударила в лицо. Такая яркая, горячая, что даже пальцы покалывало. Я
почувствовала, как ребенок снова шевельнулся, и это удержало меня на месте, потому
что без этого движения я бы, наверное, сделала глупость. Подошла бы. Ударила.
Вцепилась бы ему в лицо ногтями, как дикая кошка, и он бы перехватил мои запястья,
прижал, наклонился...
Стоп.
Нельзя додумывать.
Нельзя позволять воображению продолжать там, где должна быть ненависть.
— А если мое мнение не совпадет с вашим приказом? — спросила я.
— Значит, у нас будет долгий вечер.
Аделаида опустила глаза. Охранник у двери отвел взгляд. А я стояла в мраморном
холле и чувствовала, как двусмысленность его фразы пачкает мне кожу. Долгий вечер. С
его голосом. С его властью. С его телом в дверном проеме. С моей злостью, которую он,
кажется, хотел довести до дрожи.
— Не мечтайте, — сказала я тихо.
— Я не мечтаю, Лина. Я планирую.
Он развернулся и ушел в левый коридор, оставив меня с открытым ртом, сухим горлом
и ненавистью, которая дрожала внутри так сильно, что ее легко можно было перепутать с
