— Цветы ты ненавидишь, шампанское тебе нельзя, а просьбы я оставляю людям, у
которых нет власти приказать.
Вот так.
Буднично.
Как будто он не сказал: я могу.
Как будто не поставил между нами еще одну решетку.
Я посмотрела на него снизу вверх и почувствовала, как злость выпрямляет мне
позвоночник лучше любого корсета.
— Тогда приказывайте, синьор Монтеверде. Я же должна знать, как правильно
изображать благодарную пленницу.
Его глаза потемнели.
Не от гнева. От интереса.
Мне стало страшно именно тогда. Не когда у ворот щелкнул замок. Не когда охрана
разошлась в стороны. А когда я увидела, что мои зубы ему нравятся. Что моя злость не
отталкивает, а заводит какую-то тихую, опасную часть в нем. Мужчины, которым нравится
покорность, проще. Их можно обмануть поклоном. Дамиано нравилось сопротивление.
И это означало, что он будет давить до тех пор, пока не услышит хруст.
— Войди в дом, Лина, — сказал он. — Пока я прошу красиво.
Красиво.
Да уж.
Красиво у него звучало так, будто за следующей фразой стоял подвал.
Я вошла.
Холл виллы проглотил меня тишиной и холодным мрамором. Высокий потолок,
лестница с черными перилами, тяжелая люстра, стены цвета старой кости, огромные
вазы, в которых стояли ветви без цветов. Спасибо хоть на этом. Цветы здесь, наверное,
тоже знали, что лучше не пахнуть. На стенах действительно висели портреты. Мужчины с
одинаковыми темными глазами и руками, сложенными так, будто даже художник боялся
нарисовать их расслабленными. Женщины с гладкими лицами и тонкими губами. Дети в
кружеве, которым уже на полотне было не по себе.
Семейная история Монтеверде смотрела на меня со всех сторон.
И ни один взгляд не был добрым.
Навстречу вышла женщина лет шестидесяти, сухая, строгая, в темном платье, с
ключами на тонком серебряном кольце у пояса. Глаза у нее были такие, какие бывают у
людей, давно служащих сильным хозяевам: не слепые, нет, наоборот, слишком зрячие, но
с хорошо отрезанной совестью.
— Синьора Монтеверде, — сказала она и слегка наклонила голову. — Я Аделаида.
Домоправительница.
Я не исправила ее. Не сказала, что синьора Монтеверде лежит где-то в семейном
склепе под слоем жемчуга и яда, а я просто Лина, женщина без телефона, без права
выбирать дорогу и с ребенком, которого уже записали в наследство.
У меня не было сил тратить правду на прислугу.
— Проводите ее в восточное крыло, — сказал Дамиано.
Аделаида кивнула.
— Доктор Альфредо приедет утром. В комнату поставить воду, еду и список препаратов.
Она будет есть каждые три часа.
Я повернулась к нему.
— Простите?
Он даже не посмотрел на меня сразу. Заканчивал распоряжение, будто я была
мебелью, которую нужно правильно поставить.
— Если будет отказываться, сообщишь мне.
— Синьор, — кивнула Аделаида.
— Я здесь, — сказала я.
Теперь он посмотрел.
— Вижу.
— Тогда разговаривайте со мной, а не обо мне.
— Когда мне понадобится твое мнение, я спрошу.
Кровь ударила в лицо. Такая яркая, горячая, что даже пальцы покалывало. Я
почувствовала, как ребенок снова шевельнулся, и это удержало меня на месте, потому
что без этого движения я бы, наверное, сделала глупость. Подошла бы. Ударила.
Вцепилась бы ему в лицо ногтями, как дикая кошка, и он бы перехватил мои запястья,
прижал, наклонился...
Стоп.
Нельзя додумывать.
Нельзя позволять воображению продолжать там, где должна быть ненависть.
— А если мое мнение не совпадет с вашим приказом? — спросила я.
— Значит, у нас будет долгий вечер.
Аделаида опустила глаза. Охранник у двери отвел взгляд. А я стояла в мраморном
холле и чувствовала, как двусмысленность его фразы пачкает мне кожу. Долгий вечер. С
его голосом. С его властью. С его телом в дверном проеме. С моей злостью, которую он,
кажется, хотел довести до дрожи.
— Не мечтайте, — сказала я тихо.
— Я не мечтаю, Лина. Я планирую.
Он развернулся и ушел в левый коридор, оставив меня с открытым ртом, сухим горлом
и ненавистью, которая дрожала внутри так сильно, что ее легко можно было перепутать с
желанием. Нельзя. Ненависть не должна быть горячей. Она должна быть холодной,
чистой, удобной, как нож. А моя ненависть к Дамиано была похожа на лихорадку: от нее
ломило кости, пересыхали губы и хотелось то ли убежать, то ли подойти ближе и
проверить, сгорит ли кожа, если коснуться его голыми руками.
Меня проводили наверх.
Восточное крыло оказалось длинным коридором с приглушенным светом, коврами, по
которым шаги исчезали, и дверями, слишком одинаковыми, чтобы не запоминать их
специально. Я считала. От лестницы до моей комнаты — двадцать шесть шагов. От моей
двери до поворота — одиннадцать. Камера под потолком у бронзового светильника. Еще
одна — возле окна в конце коридора. Два охранника: один у лестницы, второй внизу, я
слышала голос по рации. На третьей двери справа царапина у ручки. На пятой — другой
замок. У моей двери ключ повернулся снаружи только для проверки, но я услышала звук
механизма и занесла его в память, как в блокнот.
Комната была большой.
Слишком большой для человека, которого хотят успокоить.
Высокие потолки, кровать с темным изголовьем, тяжелые шторы цвета запекшейся
вишни, камин, низкое кресло, ванная за белой дверью. На столике уже стоял поднос:
вода, нарезанные фрукты, суп в фарфоровой чаше, хлеб, маленькая миска с чем-то
зеленым. Забота. Они называли это заботой. Я видела форму клетки: чем мягче подушка,
тем труднее доказать, что ты не гостья.
Аделаида поставила мою сумку на кресло.
— Ваши вещи привезут позже.
— Мои вещи из моего дома?
— Из дома синьора Алессандро, — поправила она.
Конечно.
Даже дом у меня отняли грамматически.
