молчишь.
Я поднял взгляд.
За столом все ждали. Леоне держал сломанную руку у груди и тихо поскуливал. Пусть.
Полезный звук. Напоминает остальным, что слова имеют кости.
— Русская останется на вилле, — сказал я.
— До родов, — уточнила мать.
— Я сказал то, что сказал.
Сильвио осторожно поставил бокал.
— Клан должен понимать порядок, Дамиано. Ребенок — кровь Монтеверде. Если
женщина начнет претендовать...
— Женщина уже претендует. Она мать.
Я произнес это слово и почувствовал, как оно неприятно застряло в комнате. Мать.
Для них это была функция. Для Лины — война. Я видел ее ладонь на животе. Слышал
русское “не отдам”. Такие женщины не подписывают отказ тихо. Они могут улыбнуться,
взять ручку и воткнуть ее тебе в глаз, если ты поставишь бумагу слишком близко.
Меня это бесило.
И заводило.
Да, черт побери, заводило. Ее сопротивление било по мне сильнее ее покорности в ту
ночь. Тогда она была мягкой от вина, боли и запретного голода, податливой там, где уже
не должна была быть податливой, и я до сих пор ненавидел себя за то, что помнил ее
влажность на пальцах яснее, чем собственные оправдания. Сегодня она стояла у могилы
мужа и смотрела на меня так, будто уже выбирала место, куда ударить, если я подойду к
ребенку. И мой член снова тяжелел от этого взгляда, от этой ненависти, от ее “не отдам”,
от того, как черное платье обтягивало грудь и живот, от мысли, что под траурной тканью
ее тело все равно живое, горячее, беременное моим грехом. Мне хотелось схватить ее за
подбородок и заставить повторить это “не отдам” мне в рот. Хотелось услышать, как
ненависть ломается на дыхании. Хотелось развести ее бедра не там, не тогда, не у
могилы, конечно, я еще не окончательно превратился в животное, но мысль была такой
грязной, что я почти почувствовал вкус ее кожи на языке. Хотелось довести ее до той
точки, где она перестанет понимать, где заканчивается страх и начинается желание.
И именно поэтому я должен был держать руки при себе.
Пока.
— Ты слишком много позволяешь ей, — сказала Изабелла.
— Я позволяю ей дышать.
— Не путай милость со слабостью.
— Не учи меня словам, значение которых я узнал от тебя.
Мать замолчала.
В детстве она могла ударить за такую фразу. Сейчас у нее остались только глаза. У
хорошей матери глаза греют. У моей — замораживали мясо быстрее холодильника.
— Ты защищаешь ее, — произнесла она.
— Я защищаю то, что принадлежит семье.
— А она?
Вопрос был тоньше лезвия. Она? Что она для тебя, Дамиано? Вдова брата?
Носительница ребенка? Ошибка? Добыча? Женщина, которую ты хочешь так очевидно,
что даже мертвые в склепе начали ворочаться?
Я взял стакан и наконец выпил виски. Алкоголь прошел вниз горячей полосой, но не
согрел. Меня уже грело другое. Гнев. Память. Грязная, неуместная тяга к женщине,
которую я должен был держать на расстоянии, если хотел сохранить хоть какие-то остатки
порядка.
— Она проблема, — сказал я. — А проблемы в этом доме решаю я.
— И как ты ее решишь?
Я посмотрел на мать.
Потом на остальных.
Каждый за этим столом хотел услышать простую формулу: родит, подпишет, исчезнет.
Они все жили простыми формулами, потому что сложные чувства мешают зарабатывать и
убивать. Но я больше не мог позволить им думать, что Лина — открытая бумага, на
которой любой старший родственник вправе поставить печать.
— С сегодняшнего дня, — произнес я, — Лина живет в восточном крыле. Охрана меняется
каждые шесть часов. Без моего разрешения к ней не входит никто. Ни женщины семьи. Ни
врач. Ни священник. Ни ты, mamma.
Изабелла медленно выпрямилась.
— Ты запрещаешь матери видеть вдову собственного сына?
— Я запрещаю Изабелле Монтеверде трогать то, что она уже начала делить.
В комнате кто-то втянул воздух.
Мать не шелохнулась. Только пальцы сжались на краю стола, и жемчужина на кольце
поймала отблеск камина.
— Ты пожалеешь об этом.
— Встанешь в очередь.
Я поднялся.
Совет закончился. Не потому что все было решено, а потому что я решил достаточно.
Остальное они будут обсуждать в коридорах, спальнях, церквях и чужих постелях, как
всегда. Пусть. Страх хорошо держит людей на поводке, но сплетни помогают им
чувствовать себя живыми.
Я вышел из каминной залы и остановился в коридоре.
Мрамор под ногами был холодным. Дом после похорон звучал иначе. Тише. В нем
исчез один голос, но пустоты не стало. Алессандро никогда не занимал много места. Даже
мертвым он оставил после себя не дыру, а пятно, которое придется выводить долго.
Я пошел к восточному крылу.
Не надо было.
Разумеется, я пошел.
Одиннадцать шагов до поворота. Двадцать три до лестницы. Еще четырнадцать до
коридора, где уже стоял охранник. Я знал свой дом по звукам, расстояниям, сквознякам и
местам, где камеры видят чуть хуже. Теперь я считал дорогу к ее комнате так, будто это
была траектория пули.
У двери Лины горел приглушенный свет.
Охранник вытянулся.
— Синьор.
— Она?
— В комнате. Не выходила.
Я хотел спросить, плакала ли. Не спросил. Не потому что мне было все равно. Потому
что если бы он ответил “да”, я бы, возможно, вошел. А если бы вошел сейчас, в черном
костюме, с ее запахом еще живым в памяти, с виски в крови и злостью на всю свою
семью, то не знал, что сделаю первым: прикажу ей есть, заберу ее паспорт или прижму к
двери и проверю, помнит ли тело то, что забыл разум.
— Уйди, — сказал я охраннику.
Он исчез.
Я остался перед ее дверью один.
За деревом было тихо. Но тишина не значит пустота. Я слышал почти ничего и
чувствовал слишком много: слабое движение, то ли шаг, то ли ткань; ее дыхание, может
быть, придуманное мной; собственный пульс в пальцах. На двери не было замка с моей
