желанием. Нельзя. Ненависть не должна быть горячей. Она должна быть холодной,
чистой, удобной, как нож. А моя ненависть к Дамиано была похожа на лихорадку: от нее
ломило кости, пересыхали губы и хотелось то ли убежать, то ли подойти ближе и
проверить, сгорит ли кожа, если коснуться его голыми руками.
Меня проводили наверх.
Восточное крыло оказалось длинным коридором с приглушенным светом, коврами, по
которым шаги исчезали, и дверями, слишком одинаковыми, чтобы не запоминать их
специально. Я считала. От лестницы до моей комнаты — двадцать шесть шагов. От моей
двери до поворота — одиннадцать. Камера под потолком у бронзового светильника. Еще
одна — возле окна в конце коридора. Два охранника: один у лестницы, второй внизу, я
слышала голос по рации. На третьей двери справа царапина у ручки. На пятой — другой
замок. У моей двери ключ повернулся снаружи только для проверки, но я услышала звук
механизма и занесла его в память, как в блокнот.
Комната была большой.
Слишком большой для человека, которого хотят успокоить.
Высокие потолки, кровать с темным изголовьем, тяжелые шторы цвета запекшейся
вишни, камин, низкое кресло, ванная за белой дверью. На столике уже стоял поднос:
вода, нарезанные фрукты, суп в фарфоровой чаше, хлеб, маленькая миска с чем-то
зеленым. Забота. Они называли это заботой. Я видела форму клетки: чем мягче подушка,
тем труднее доказать, что ты не гостья.
Аделаида поставила мою сумку на кресло.
— Ваши вещи привезут позже.
— Мои вещи из моего дома?
— Из дома синьора Алессандро, — поправила она.
Конечно.
Даже дом у меня отняли грамматически.
— Паспорт, — сказала я. — Он в прикроватной тумбе. Его должны привезти вместе с
вещами.
Аделаида сложила руки перед собой.
— Документы будут переданы синьору Монтеверде для хранения.
— Для хранения?
— Для вашей безопасности.
Я медленно вдохнула. Воздух пах воском, свежим бельем и чужой властью.
— Телефон?
— Также.
— Деньги?
— Вам здесь ничего не понадобится.
Мне хотелось рассмеяться. Или закричать. Или взять чашу с супом и швырнуть в
стену, чтобы белый фарфор разлетелся, а зеленоватый бульон стекал по дорогим обоям
как плевок. Но я не сделала ничего. Только смотрела на Аделаиду и понимала, как
именно у женщины забирают жизнь в богатых домах. Не кулаком. Не ножом. Не мешком
на голову.
Вежливо.
Через “для вашей безопасности”.
— А если я захочу уйти? — спросила я.
Аделаида посмотрела на меня почти с жалостью.
— Ночью ворота закрыты, синьора.
— А днем?
— Днем тоже.
Вот и все.
Ключ повернулся.
Не в двери. Во мне.
Я кивнула. Спокойно. Даже улыбнулась. Мягко, устало, как улыбаются вдовы, которые
благодарны за суп, воду и роскошный номер в тюрьме.
— Спасибо, Аделаида.
Она вышла.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
И только тогда позволила себе согнуться.
Не заплакать. Нет. Слезы были бы слишком легкой роскошью. Я согнулась вперед,
уперлась ладонями в колени и несколько секунд просто дышала ртом, потому что носом
не получалось. Живот мешал согнуться сильнее, ребенок толкался, платье давило на
грудь, и весь мир вдруг стал размером с эту комнату, где не было ни одного моего
предмета. Ни книги. Ни расчески. Ни старой резинки для волос. Ни маминого сообщения в
телефоне. Ничего, что подтверждало бы: Лина, ты существовала до них.
Телефон.
Мама.
Я представила ее кухню в Ростове, старую скатерть, чайник со сколом на носике, ее
руки в муке или в креме, потому что она всегда что-то пекла, когда нервничала.
Представила, как она смотрит на экран, где от меня нет сообщений. Как думает:
похороны, бедная девочка, ей тяжело. Как не знает, что ее бедная девочка стоит в
итальянской мафиозной вилле без паспорта, без денег, без возможности набрать номер.
Нельзя плакать.
Если я начну, я утону.
Я выпрямилась.
Сняла туфли. Мрамор под босыми ступнями был холодным, почти болезненным, и эта
боль помогла. Я начала ходить. От кровати до окна — пятнадцать шагов. От окна до
ванной — девять. От двери до камина — тринадцать. Окно выходило во внутренний двор.
Внизу фонтан без воды, два охранника у арки, кусты лавра, стена, за стеной темнота.
Решетка на окне была декоративной только для идиотов: тонкие завитки складывались в
красивый узор, но прутья уходили в камень глубоко, надежно, навсегда.
Я считала и запоминала.
Потому что пока я считаю, я не жертва.
Я разведка.
Пока я запоминаю, у меня есть оружие.
Память.
Голова.
Ребенок под сердцем, ради которого я должна стать страшнее, чем они привыкли
видеть в женщинах.
Я переоделась ближе к полуночи. В шкафу уже висели вещи, которых я не покупала:
длинные сорочки, халаты, мягкие платья, белье в коробках с тонкой бумагой. Размеры
подходили. Даже белье. Особенно белье. Я долго смотрела на черный шелковый
комплект, на кружево, на чашечки, рассчитанные на грудь, изменившуюся от
беременности, и у меня по коже пошли мурашки не от холода.
Он знал.
Или приказал узнать.
И то, и другое было мерзко.
Я выбрала самую закрытую сорочку. Кремовую, с длинными рукавами, мягкую, почти
монашескую по сравнению с остальным. Но беременность делала даже скромную ткань
предательской: грудь все равно натягивала верх, соски проступали при каждом движении,
