— Паспорт, — сказала я. — Он в прикроватной тумбе. Его должны привезти вместе с
вещами.
Аделаида сложила руки перед собой.
— Документы будут переданы синьору Монтеверде для хранения.
— Для хранения?
— Для вашей безопасности.
Я медленно вдохнула. Воздух пах воском, свежим бельем и чужой властью.
— Телефон?
— Также.
— Деньги?
— Вам здесь ничего не понадобится.
Мне хотелось рассмеяться. Или закричать. Или взять чашу с супом и швырнуть в
стену, чтобы белый фарфор разлетелся, а зеленоватый бульон стекал по дорогим обоям
как плевок. Но я не сделала ничего. Только смотрела на Аделаиду и понимала, как
именно у женщины забирают жизнь в богатых домах. Не кулаком. Не ножом. Не мешком
на голову.
Вежливо.
Через “для вашей безопасности”.
— А если я захочу уйти? — спросила я.
Аделаида посмотрела на меня почти с жалостью.
— Ночью ворота закрыты, синьора.
— А днем?
— Днем тоже.
Вот и все.
Ключ повернулся.
Не в двери. Во мне.
Я кивнула. Спокойно. Даже улыбнулась. Мягко, устало, как улыбаются вдовы, которые
благодарны за суп, воду и роскошный номер в тюрьме.
— Спасибо, Аделаида.
Она вышла.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
И только тогда позволила себе согнуться.
Не заплакать. Нет. Слезы были бы слишком легкой роскошью. Я согнулась вперед,
уперлась ладонями в колени и несколько секунд просто дышала ртом, потому что носом
не получалось. Живот мешал согнуться сильнее, ребенок толкался, платье давило на
грудь, и весь мир вдруг стал размером с эту комнату, где не было ни одного моего
предмета. Ни книги. Ни расчески. Ни старой резинки для волос. Ни маминого сообщения в
телефоне. Ничего, что подтверждало бы: Лина, ты существовала до них.
Телефон.
Мама.
Я представила ее кухню в Ростове, старую скатерть, чайник со сколом на носике, ее
руки в муке или в креме, потому что она всегда что-то пекла, когда нервничала.
Представила, как она смотрит на экран, где от меня нет сообщений. Как думает:
похороны, бедная девочка, ей тяжело. Как не знает, что ее бедная девочка стоит в
итальянской мафиозной вилле без паспорта, без денег, без возможности набрать номер.
Нельзя плакать.
Если я начну, я утону.
Я выпрямилась.
Сняла туфли. Мрамор под босыми ступнями был холодным, почти болезненным, и эта
боль помогла. Я начала ходить. От кровати до окна — пятнадцать шагов. От окна до
ванной — девять. От двери до камина — тринадцать. Окно выходило во внутренний двор.
Внизу фонтан без воды, два охранника у арки, кусты лавра, стена, за стеной темнота.
Решетка на окне была декоративной только для идиотов: тонкие завитки складывались в
красивый узор, но прутья уходили в камень глубоко, надежно, навсегда.
Я считала и запоминала.
Потому что пока я считаю, я не жертва.
Я разведка.
Пока я запоминаю, у меня есть оружие.
Память.
Голова.
Ребенок под сердцем, ради которого я должна стать страшнее, чем они привыкли
видеть в женщинах.
Я переоделась ближе к полуночи. В шкафу уже висели вещи, которых я не покупала:
длинные сорочки, халаты, мягкие платья, белье в коробках с тонкой бумагой. Размеры
подходили. Даже белье. Особенно белье. Я долго смотрела на черный шелковый
комплект, на кружево, на чашечки, рассчитанные на грудь, изменившуюся от
беременности, и у меня по коже пошли мурашки не от холода.
Он знал.
Или приказал узнать.
И то, и другое было мерзко.
Я выбрала самую закрытую сорочку. Кремовую, с длинными рукавами, мягкую, почти
монашескую по сравнению с остальным. Но беременность делала даже скромную ткань
предательской: грудь все равно натягивала верх, соски проступали при каждом движении,
живот выступал вперед, бедра стали мягче, тяжелее, и я смотрела в зеркало на свое тело,
которое уже не принадлежало только мне, и думала, что именно такое тело они считают
сосудом. Еще хуже было понимать, что это тело не только носило ребенка. Оно
реагировало. Оно помнило мужской взгляд, мужской запах, жар чужого дыхания у шеи и,
кажется, было готово предать меня даже здесь, в закрытой сорочке, перед холодным
зеркалом.
Сосуд.
Мясо.
Будущая мать без прав.
Нет.
Я подошла к двери и нажала на ручку.
Открылась.
Коридор был полутемным, тихим, с тонкой полосой света у пола. У двери стоял
охранник. Тот самый широкий мужчина с лицом мебельного шкафа, которого я видела у
лестницы. Он повернул голову.
— Синьора?
— Я хочу пройтись.
— Сейчас поздно.
— Я заметила. Темнота обычно намекает.
Он моргнул. Видимо, сарказм не входил в его инструкции.
— Перемещение по вилле ночью ограничено.
— Для моей безопасности?
— Да.
Я усмехнулась.
— У вас здесь все для моей безопасности. Паспорт забрали для безопасности, телефон
забрали для безопасности, деньги забрали для безопасности. Может, еще и рот зашьете?
