Чтобы я случайно не подавилась собственным мнением.
Он молчал.
Не потому что не понял. Потому что понял приказ: не спорить, не объяснять, не
вступать. Быть стеной.
Я шагнула вперед.
Он шагнул поперек.
Не тронул. Просто закрыл проход телом. В этом доме мужчины умели отнимать
свободу без прикосновения. Наверное, их этому учили с детства вместе с молитвами и
чисткой оружия.
— Отойдите, — сказала я.
— Не могу.
— Можете. Ноги у вас есть.
— Приказ синьора Монтеверде.
Вот оно. Имя как замок. Имя как намордник. Имя как рука на горле.
Я уже открыла рот, чтобы ответить, когда услышала шаги.
Не быстрые. Не громкие. Но коридор сразу изменился. Стал меньше. Теснее. Теплее.
Даже воздух будто перестал принадлежать стенам и перешел в собственность того, кто
шел к нам из темноты. Мой желудок сжался раньше, чем я увидела его. Тело,
предательское, умное, проклятое тело, узнало Дамиано по ритму шагов.
Он вышел из полумрака без пиджака.
Рубашка черная, расстегнута на две верхние пуговицы. Рукава закатаны до локтей. На
предплечьях — темные волосы, вены, сильные сухие мышцы, не красивые в салонном
смысле, а рабочие, опасные, созданные не для того, чтобы позировать, а чтобы держать,
ломать, прижимать, убивать. На запястье часы. Никаких украшений. Никакой мягкости.
Только мужчина, который среди ночи шел по собственному дому так, будто все двери в
мире открываются от его взгляда.
Мне пересохло во рту.
Стыдно.
До тошноты стыдно.
Потому что я заметила не только это. Я заметила треугольник кожи в расстегнутом
вороте. Темную щетину на челюсти. След усталости под глазами. То, как ткань рубашки
натянулась на груди, когда он остановился. И то, как его взгляд прошел по мне.
Не торопясь.
Волосы. Лицо. Горло. Грудь под закрытой сорочкой, которая внезапно перестала
казаться закрытой вообще. Живот. Босые ноги. Пальцы на мраморе.
Он не улыбнулся.
Но я почувствовала себя голой.
— Уйди, — сказал он охраннику.
— Синьор...
Дамиано даже не повернул головы.
— Я сказал, уйди.
Охранник исчез так быстро, будто его смыло тенью.
Мы остались вдвоем.
Коридор стал неприлично узким.
— Не спится? — спросил Дамиано.
— Ваш дом плохо убаюкивает.
— Это не дом.
— Правда? А я боялась, что только мне кажется, будто это мавзолей с отоплением.
Его взгляд задержался на моих губах.
— У тебя острый язык, vedova.
— Не называйте меня так.
— Тогда не веди себя так, будто твое вдовство — единственный щит.
Я шагнула к нему. Зря. Очень зря. Но злость толкнула сильнее разума.
— А что у меня еще осталось? Паспорт? Телефон? Деньги? Дом? Может быть, право
выйти в коридор без разрешения?
— У тебя остался ребенок.
— Именно. И поэтому я еще стою здесь, а не пытаюсь выбить окно стулом.
— Решетка крепче стула.
— Я уже проверила.
Вот теперь он почти улыбнулся.
Почти.
И это “почти” оказалось опаснее настоящей улыбки, потому что в нем не было
радости. Только хищное удовольствие от того, что я не сидела тихо в углу, не рыдала в
подушку, не изображала благодарную гостью.
— Хорошая девочка, — сказал он.
Меня словно ударило.
— Что?
— Проверяешь выходы. Считаешь шаги. Смотришь на камеры. Думаешь, кто из охраны
слабее. Правильно делаешь.
Я почувствовала, как по спине прошел холод.
— Вы наблюдали?
— Это мой дом.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который тебе нужен.
У меня затряслись пальцы. Не от страха только. От ярости. От унижения. От
понимания, что он видел меня в комнате, ходящую босиком от стены к стене, видел, как я
трогала решетку, как смотрела в шкаф, как, возможно, задержала взгляд на белье,
которое он приказал купить. Мою панику. Мое дыхание. Мои попытки не распасться.
— Вы больной, — прошептала я.
— Нет. Я внимательный.
— Это называется иначе.
— В моем мире это называется выживать.
Он сделал шаг.
Я отступила.
Спина уперлась в стену.
Не сильно. Не драматично. Просто холодный камень под лопатками, его тело в двух
шагах, тишина вокруг и внезапное, дикое понимание, что если он сейчас подойдет ближе,
мне некуда будет уйти. Формально он не держал меня. Физически не коснулся. Но
пространство уже принадлежало ему. Он забрал его так же, как забрал паспорт: без
рывка, без шума, просто решив.
— Я хочу позвонить маме, — сказала я.
Голос был ровным. Почти.
— Нет.
— Она не знает, где я.
— Знает, что ты у семьи мужа.
— То есть в аду. Отлично. Так и напишем в открытке.
— Твоя мать далеко. Ее страх тебе не поможет.
— А ваш поможет?
Он подошел еще на шаг.
Теперь я видела, как поднимается его грудь при вдохе. Слышала тихий шорох ткани.
