Чувствовала тепло его тела, и это тепло било по мне хуже холода стены. У меня под
сорочкой болезненно сжались соски, грудь стала тяжелой, кожа под тонкой тканью будто
проснулась вся сразу, а между бедер потянуло влажным, постыдным спазмом, от которого
хотелось сжать ноги и одновременно умереть от стыда. Я замерла, потому что
испугалась, что он заметит.
Он заметил.
Конечно, заметил.
Его взгляд стал тяжелее. Темнее. Не сорвался вниз откровенно, нет. Он был слишком
опытен для грубого разглядывания. Просто задержался на моем лице в тот момент, когда
реакция выдала меня всю. Глаза. Дыхание. Пульс. Стыд. Тело, которое снова предало
меня перед ним и, кажется, не собиралось извиняться.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Замерзла.
— Лжешь второй раз за вечер.
— Считаете?
— Всегда.
— Тогда посчитайте, сколько раз я сказала, что ненавижу вас.
— Один.
— Я исправлюсь.
— Не сомневаюсь.
Он поднял руку.
Я дернулась.
Он остановился.
Это было хуже прикосновения. Потому что он увидел. Мой испуг. Мое ожидание. Мою
готовность к тому, что мужчина возле стены может сделать что угодно, а я беременная,
босая, без телефона, в его доме, под его камерами, и весь мой острый язык ничего не
стоит, если он решит действительно прикоснуться.
Его лицо изменилось. Едва. Где-то под кожей, слишком глубоко, чтобы назвать это
раскаянием. Скорее, злостью на то, что я боюсь его правильно.
— Я не беру женщин, которые говорят “нет”, — произнес он тихо.
Я рассмеялась. Нервно. Хрипло.
— Как благородно для похитителя.
— Не путай, Лина. Похитить и взять — разные вещи.
— В вашем словаре, наверное, много удобных различий.
— В моем словаре мало слов. Зато все точные.
Он снова поднял руку, медленнее. На этот раз я не дернулась. Не потому что
доверяла. Потому что запретила себе. Его пальцы коснулись не кожи — пряди волос,
выбившейся у моего виска. Убрали ее назад. Легко. Почти нежно. И от этой почти
нежности меня затошнило сильнее, чем от грубости, потому что грубость можно
ненавидеть. Нежность от страшного человека ломает защиту в другом месте.
Кожа вспыхнула там, где он не коснулся.
— Не надо, — сказала я.
Он убрал руку.
Сразу.
И от этого стало еще хуже.
— Видишь? — спросил он. — Умею слушать.
— Когда хотите.
— Когда приказ звучит честно.
— Это была просьба.
— Нет. Это был страх.
Я смотрела на него и понимала, что он опасен не только потому, что может запереть,
отнять, сломать, приказать. Он опасен, потому что видит слишком точно. Снимает с тебя
кожу взглядом, но не для того, чтобы полюбоваться. Чтобы найти нерв.
— Что вы хотите от меня? — спросила я.
— Сейчас?
— Вообще.
Он молчал долго.
Где-то внизу дома закрылась дверь. Тихий звук прошел по коридору и растворился. Я
ждала ответа и боялась его. Потому что если он скажет “ребенка”, я ударю. Если скажет
“тебя”, я, возможно, тоже ударю, но уже не буду уверена, что только от злости.
— Чтобы ты ела, спала и не делала глупостей, — сказал он.
— Какая скучная фантазия.
Его взгляд снова опустился к моему рту.
— Ты не хочешь знать мои фантазии, vedova.
Мой живот сжался. Не ребенок. Я.
От этих слов стало жарко так резко, что даже колени ослабли. Пошло по коже, под
грудь, вниз, туда, где тело не имело права просыпаться, пока сердце еще пахло
кладбищем. Я ненавидела его за это. За то, что он умел сказать одну фразу, и я уже
боролась не с ним, а с собственной плотью. С тем, как во рту сухо. Как дыхание застряло.
Как хочется сжать бедра, чтобы погасить эту грязную, неуместную волну.
Он смотрел.
И я знала: видит.
— Вы все-таки больной, — сказала я почти беззвучно.
— Может быть.
— И вам это нравится.
— Мне нравится, когда ты перестаешь притворяться, что не понимаешь.
— Я понимаю только одно. Вы держите меня здесь против воли.
— Да.
Честность ударила сильнее любой отговорки.
— Даже не будете оправдываться?
— Перед кем? Перед тобой?
— Хотя бы для приличия.
— Приличия похоронили сегодня вместе с Алессандро.
Имя мужа между нами прозвучало как ведро ледяной воды. Я вздрогнула. Стыд снова
поднялся, кислый, мерзкий, настоящий. Алессандро лежит в земле, а я стою в коридоре
его брата, беременная, босая, в сорочке, с телом, которое реагирует на чужую грязную
низкую фразу.
— Не смейте, — прошептала я.
— Что?
— Произносить его имя так.
— Как?
— Будто он вам мешает даже мертвый.
Дамиано стал неподвижным.
Совсем.
Не окаменел — собрался. Как оружие перед выстрелом.
— Мертвые редко мешают, Лина. Мешают живые, которые прячутся за ними.
— Я не прячусь.
— Тогда почему ты дрожишь от меня и стыдишься так, будто предаешь его?
Пощечина вышла раньше мысли.
Громкая.
