Острая.
Моя ладонь вспыхнула болью, а его лицо дернулось всего на миллиметр. Не больше.
Он мог перехватить. Мог остановить. Я поняла это сразу. Он позволил.
Тишина после удара стала плотной, почти черной.
Я дышала ртом. Он медленно повернул лицо обратно. На скуле начал проявляться
след моей ладони. Бледно-розовый, почти нежный. Господи, даже это выглядело
неправильно. Моя рука на его коже. Мой отпечаток. Моя маленькая, жалкая победа, от
которой внутри почему-то не стало легче.
— Еще раз, — сказал он тихо, — и я забуду, что ты беременна.
Страх ударил под колени.
Но он не двинулся.
— Ударите меня? — спросила я.
— Нет.
— Тогда что?
Он наклонился. Медленно, не касаясь. Его губы оказались у моего уха, и я закрыла
глаза не потому, что хотела, а потому что тело решило за меня. Дыхание Дамиано
прошлось по коже, вниз по шее, к вороту сорочки, и я слишком отчетливо представила,
как его рот опускается ниже, к груди, как зубы цепляют ткань у соска, как его пальцы
проверяют влажность между моих бедер и находят там не страх, а предательство. Я
стиснула пальцы в кулаки так сильно, что ногти вошли в ладони.
— Я заставлю тебя понять разницу между страхом и тем, что ты сейчас прячешь, —
произнес он. — И тебе не понравится, как быстро ты перестанешь ненавидеть первое.
Грязно.
Нагло.
Жестоко.
И так тихо, что слова вошли не в уши, а сразу под кожу.
Я открыла глаза.
Он отступил первым.
Снова.
Каждый раз, когда я ждала, что он возьмет, он отступал. И это сводило с ума сильнее,
чем если бы схватил. Потому что оставлял меня с реакцией, с дрожью, со стыдом, с
жаром между ребрами и внизу живота, а сам стоял передо мной почти спокойный, будто
не видел, как я разваливаюсь изнутри.
— Спать, Лина, — сказал он.
— Не командуйте мной.
— Я уже командую. Ты просто пока споришь для красоты.
— Для ненависти.
— Тем лучше. Ненависть бодрит.
Он повернулся, чтобы уйти.
Я не знаю, зачем сказала. Может, чтобы вернуть себе последнее слово. Может, потому
что молчание после него было бы капитуляцией.
— Я сбегу.
Дамиано остановился.
Не обернулся сразу. Секунду смотрел в темный коридор перед собой, потом медленно
повернул голову.
— Конечно.
Я растерялась.
— Что?
— Ты попробуешь. Я бы разочаровался, если бы нет.
— Вы самоуверенный подонок.
— Да.
Он подошел к своей двери. Оказалось, она совсем близко. В конце коридора, за
поворотом, но я видела теперь, как мало расстояния между его миром и моей клеткой.
Одиннадцать шагов. Может быть, двенадцать, если идти медленно. Смешное расстояние.
Неприличное. Слишком близко для безопасности и слишком далеко для того, чтобы
отрицать, что я уже запомнила.
Дамиано положил руку на ручку.
— Кстати, Лина.
Я молчала.
— Сегодня дверь твоей комнаты не заперта.
Сердце дернулось.
— Что?
— Можешь выходить.
— Охрана?
— Останется на расстоянии.
— Почему?
Он посмотрел на меня через плечо. Черная рубашка, темные глаза, след моей
пощечины на скуле, и этот невозможный, мерзкий, живой ток между нами, от которого
хотелось разодрать себе кожу, лишь бы перестать чувствовать.
— Потому что клетка, из которой можно выйти в коридор, все равно остается клеткой.
Просто пленница дольше сохраняет иллюзию гордости.
Он вошел в кабинет.
Дверь закрылась.
Я стояла одна в коридоре, босая, беременная, с горящей ладонью, с пересохшим
горлом, с телом, которое все еще помнило его дыхание у уха, и считала шаги до своей
комнаты, потому что если не считать, я могла начать кричать.
Один.
Два.
Три.
Клетка не была заперта.
И от этого стало страшнее.
Глава 4. ДАМИАНО
Экран камеры был разделен на шестнадцать секторов, и пятнадцать из них могли в
эту минуту показывать пожар, вторжение карабинеров или второе пришествие Христа — я
бы все равно не заметил. В шестнадцатом была Лина. Она ходила по комнате босиком,
медленно, от окна к кровати и обратно, словно пыталась измерить мою виллу
собственными шагами и найти в ней ошибку, через которую можно выбраться. Тонкая
белая сорочка доходила ей до колен, ткань скользила по бедрам, натягивалась на животе
и колыхалась вокруг щиколоток. Волосы она собрала кое-как, но несколько прядей
выбились и прилипли к шее. Каждый раз, когда Лина поворачивалась к камере спиной, я
видел темную полосу позвоночника под тканью, лопатки, острые, как сложенные крылья,
и маленькие ступни, бесшумно касавшиеся мрамора. Я смотрел на нее уже час. Как
последний больной ублюдок.
Мне следовало заниматься портом. Ночью люди Риччи вскрыли контейнер с оружием,
убили двоих моих и оставили одного живым, чтобы он передал предложение: отдать
южный терминал в обмен на мир. Предложение было почти смешным. Мир с Риччи
закончился еще до того, как они научились правильно произносить мою фамилию, просто
до сегодняшнего утра они об этом не знали. В подвале ждал человек, который мог назвать
имена. На столе лежали фотографии трупов. Телефон вибрировал каждые две минуты, и
каждый звонок стоил кому-то денег, свободы или жизни. А я сидел в комнате охраны и
