Сдвигал стены дальше, чтобы она не сразу заметила, насколько выросла территория
моего владения.
— Ей нужен покой, — сказал Альфредо. — Не роскошная осада.
— Подбирай слова.
— Я подбираю. Уже много лет. Но сейчас цена не позволяет мне молчать.
Он собрал бумаги, поднялся и задержался у двери. Старый купленный врач, который
видел, как я приказывал зашивать людей без обезболивания, как подписывал ложные
свидетельства о смерти, как приносил в его операционную мужчин с пулями в затылке и
требовал воскресить хотя бы до допроса, вдруг решил говорить со мной как с человеком.
Это было почти оскорбительно.
— Если она потеряет ребенка, — произнес он, — вы потеряете больше.
Дверь закрылась. Я остался один и впервые за много лет не знал, кого убить, чтобы
стало легче.
Глава 5. ЛИНА
К ужину мне принесли красное платье. Не черное, хотя со дня похорон Алессандро
прошло меньше суток. Не серое, не темно-синее, не одно из тех бесцветных одеяний, в
которые принято заворачивать вдов, чтобы все вокруг видели: женщина больше не
женщина, а ходячий памятник мужчине, которому принадлежала. Красное. Глубокого
винного оттенка, с длинными рукавами, закрытой спиной и вырезом, который не
показывал ничего лишнего, но каким-то отвратительным образом подчеркивал все:
налившуюся грудь, тонкую шею, живот, уже слишком заметный, чтобы его можно было
спрятать складками ткани. На кровати рядом лежала записка. Всего два слова,
написанные твердым мужским почерком: «Надень его». Без подписи. Она и не
требовалась. В этом доме приказы не подписывали, потому что источник у них был один.
Я взяла карточку двумя пальцами и перевернула, надеясь увидеть хотя бы
объяснение. Например: черное платье промокло на кладбище. Или: врач запретил тугую
ткань. Или даже: Изабелла ненавидит красный, поэтому я решил испортить ей аппетит.
Что угодно человеческое, логичное, имеющее начало и конец. На обороте было пусто.
— Разумеется, — пробормотала я. — Зачем объяснять, если можно командовать.
Аделаида стояла у шкафа, сложив руки перед собой. Лицо у нее было безмятежным,
но я уже научилась замечать, как едва подрагивает кожа возле ее левого глаза, когда она
пытается сделать вид, что происходящее ее не касается.
— Синьор Монтеверде распорядился, чтобы вы присутствовали на семейном ужине.
— Я догадалась по ультиматуму, лежащему на моей кровати.
— Это платье выбрала синьора Изабелла.
Я снова посмотрела на красную ткань. Тогда все стало хуже. Дамиано не выбирал его,
но приказал надеть. Значит, мать подготовила костюм для представления, а сын утвердил
роль. Мне предстояло спуститься к ним не вдовой Алессандро, а беременным
доказательством того, что фамилия продолжится, — красной печатью на договоре,
который подписали без моего согласия.
— А если я не пойду?
— Ужин подадут в восемь.
— Я спрашиваю не о времени.
Аделаида подняла на меня глаза.
— Я тоже, синьора.
Вот за это она начинала мне нравиться. Чуть-чуть. Ровно настолько, насколько может
нравиться ключница, которая вежливо проверяет прочность твоих кандалов. Я могла не
надевать платье. Могла закрыться в комнате, отказаться от еды, дождаться, пока
Дамиано придет сам, и снова воевать с ним в коридоре, где от одного его приближения
мое тело теряло остатки достоинства и принималось жить отдельной, постыдной жизнью.
Но именно этого я не хотела. Не хотела оставаться наверху, пока внизу решают мою
судьбу. Люди, считающие тебя слабой, становятся особенно разговорчивыми, когда видят,
что ты сидишь тихо. Поэтому я надела красное.
Платье оказалось сшито по мне. Не просто подходило — знало мое тело. Ткань мягко
облегала грудь, не давила на живот, расходилась ниже бедер тяжелыми складками и
скользила по ногам при каждом шаге, как теплая вода. Под ним было бесшовное белье,
тонкое до неприличия, и я почти физически чувствовала, как оно касается сосков, живота,
бедер, как напоминает о коже там, где я меньше всего хотела помнить о коже. Я стояла
перед зеркалом и чувствовала себя обнаженной сильнее, чем в ночной сорочке перед
Дамиано. Там была случайность: растрепанные волосы, босые ноги, тонкая ткань, темный
коридор. Здесь — намерение. Кто-то измерил меня взглядом, подобрал размер, цвет,
белье без швов, даже туфли с низким каблуком. Кто-то знал, как сделать так, чтобы
беременная вдова выглядела не сломанной, а запретной. Я ненавидела то, что мне
нравилось отражение. И еще сильнее ненавидела мысль о том, понравится ли оно ему. И
совсем уже унизительно — что от этой мысли низ живота сжался теплым, мокрым
страхом, больше похожим на желание, чем на отвращение.
В восемь без пяти я вышла из комнаты. Охранника у двери не было. Камеру над
кроватью сняли, на потолке остался светлый круг и два крошечных отверстия от
крепления. Телефон вернули, но в списке контактов не осталось ни одного итальянского
номера, кроме врача, Аделаиды и самого Дамиано. Его имя было внесено без фамилии.
Просто «Дамиано», будто человек, способный перекрыть мне воздух, не нуждался ни в
пояснениях, ни в дистанции. Я не позвонила ему. Даже проверять номер не стала.
Боялась услышать его голос слишком близко, прямо у уха, без коридора, без стены, без
возможности сделать вид, что низкая вибрация внизу живота вызвана чем-то другим. До
столовой меня сопровождала Аделаида. Мы шли по длинной галерее, где со стен
смотрели мертвые Монтеверде: мужчины с тяжелыми веками, женщины с тонкими ртами,
дети в кружевных воротниках, не дожившие до возраста, когда можно возненавидеть
собственную фамилию. Под каждым портретом — имя, годы жизни и ни одного слова о
том, сколько людей пришлось закопать, чтобы этот человек мог позировать художнику в
шелке и золоте.
У дверей столовой Аделаида остановилась.
— Ваше место обозначено карточкой.
— Как удобно. Иначе я могла бы случайно сесть там, где женщина считается человеком.
Она ничего не ответила, но левый глаз снова дрогнул. Двери открылись. За длинным
столом сидели четырнадцать человек. Разговор оборвался не сразу, а постепенно, будто
кто-то перекрывал звук по одному голосу. Сначала замолчали женщины, потом мужчины,
последним — кузен Леоне, державший бокал здоровой рукой. Правая была забинтована и
зафиксирована двумя металлическими шинами. Он увидел меня, и на его лице мелькнуло
такое откровенное злорадство, что я сразу поняла: этот вечер готовили не ради ужина.
Изабелла сидела во главе стола. Место Дамиано напротив нее пустовало. Моя карточка
стояла в самом конце, рядом с дальней дверью, между пожилой теткой Бьянкой и
свободным стулом, на который обычно складывали сумочки. Даже не гостья. Временный
предмет, которому отвели угол, чтобы не мешал семье смотреть друг на друга. Я пошла к
своему месту. Красная юбка шуршала по мрамору. Четырнадцать взглядов двигались по
моему телу: живот, грудь, лицо, снова живот. Меня рассматривали как дорогую вазу,
внутри которой случайно оказался наследник.
— Какой неожиданный цвет для траура, — произнесла Бьянка, когда я подошла.
— Платье выбрала Изабелла.
