— Разумеется, — пробормотала я. — Зачем объяснять, если можно командовать.
Аделаида стояла у шкафа, сложив руки перед собой. Лицо у нее было безмятежным,
но я уже научилась замечать, как едва подрагивает кожа возле ее левого глаза, когда она
пытается сделать вид, что происходящее ее не касается.
— Синьор Монтеверде распорядился, чтобы вы присутствовали на семейном ужине.
— Я догадалась по ультиматуму, лежащему на моей кровати.
— Это платье выбрала синьора Изабелла.
Я снова посмотрела на красную ткань. Тогда все стало хуже. Дамиано не выбирал его,
но приказал надеть. Значит, мать подготовила костюм для представления, а сын утвердил
роль. Мне предстояло спуститься к ним не вдовой Алессандро, а беременным
доказательством того, что фамилия продолжится, — красной печатью на договоре,
который подписали без моего согласия.
— А если я не пойду?
— Ужин подадут в восемь.
— Я спрашиваю не о времени.
Аделаида подняла на меня глаза.
— Я тоже, синьора.
Вот за это она начинала мне нравиться. Чуть-чуть. Ровно настолько, насколько может
нравиться ключница, которая вежливо проверяет прочность твоих кандалов. Я могла не
надевать платье. Могла закрыться в комнате, отказаться от еды, дождаться, пока
Дамиано придет сам, и снова воевать с ним в коридоре, где от одного его приближения
мое тело теряло остатки достоинства и принималось жить отдельной, постыдной жизнью.
Но именно этого я не хотела. Не хотела оставаться наверху, пока внизу решают мою
судьбу. Люди, считающие тебя слабой, становятся особенно разговорчивыми, когда видят,
что ты сидишь тихо. Поэтому я надела красное.
Платье оказалось сшито по мне. Не просто подходило — знало мое тело. Ткань мягко
облегала грудь, не давила на живот, расходилась ниже бедер тяжелыми складками и
скользила по ногам при каждом шаге, как теплая вода. Под ним было бесшовное белье,
тонкое до неприличия, и я почти физически чувствовала, как оно касается сосков, живота,
бедер, как напоминает о коже там, где я меньше всего хотела помнить о коже. Я стояла
перед зеркалом и чувствовала себя обнаженной сильнее, чем в ночной сорочке перед
Дамиано. Там была случайность: растрепанные волосы, босые ноги, тонкая ткань, темный
коридор. Здесь — намерение. Кто-то измерил меня взглядом, подобрал размер, цвет,
белье без швов, даже туфли с низким каблуком. Кто-то знал, как сделать так, чтобы
беременная вдова выглядела не сломанной, а запретной. Я ненавидела то, что мне
нравилось отражение. И еще сильнее ненавидела мысль о том, понравится ли оно ему. И
совсем уже унизительно — что от этой мысли низ живота сжался теплым, мокрым
страхом, больше похожим на желание, чем на отвращение.
В восемь без пяти я вышла из комнаты. Охранника у двери не было. Камеру над
кроватью сняли, на потолке остался светлый круг и два крошечных отверстия от
крепления. Телефон вернули, но в списке контактов не осталось ни одного итальянского
номера, кроме врача, Аделаиды и самого Дамиано. Его имя было внесено без фамилии.
Просто «Дамиано», будто человек, способный перекрыть мне воздух, не нуждался ни в
пояснениях, ни в дистанции. Я не позвонила ему. Даже проверять номер не стала.
Боялась услышать его голос слишком близко, прямо у уха, без коридора, без стены, без
возможности сделать вид, что низкая вибрация внизу живота вызвана чем-то другим. До
столовой меня сопровождала Аделаида. Мы шли по длинной галерее, где со стен
смотрели мертвые Монтеверде: мужчины с тяжелыми веками, женщины с тонкими ртами,
дети в кружевных воротниках, не дожившие до возраста, когда можно возненавидеть
собственную фамилию. Под каждым портретом — имя, годы жизни и ни одного слова о
том, сколько людей пришлось закопать, чтобы этот человек мог позировать художнику в
шелке и золоте.
У дверей столовой Аделаида остановилась.
— Ваше место обозначено карточкой.
— Как удобно. Иначе я могла бы случайно сесть там, где женщина считается человеком.
Она ничего не ответила, но левый глаз снова дрогнул. Двери открылись. За длинным
столом сидели четырнадцать человек. Разговор оборвался не сразу, а постепенно, будто
кто-то перекрывал звук по одному голосу. Сначала замолчали женщины, потом мужчины,
последним — кузен Леоне, державший бокал здоровой рукой. Правая была забинтована и
зафиксирована двумя металлическими шинами. Он увидел меня, и на его лице мелькнуло
такое откровенное злорадство, что я сразу поняла: этот вечер готовили не ради ужина.
Изабелла сидела во главе стола. Место Дамиано напротив нее пустовало. Моя карточка
стояла в самом конце, рядом с дальней дверью, между пожилой теткой Бьянкой и
свободным стулом, на который обычно складывали сумочки. Даже не гостья. Временный
предмет, которому отвели угол, чтобы не мешал семье смотреть друг на друга. Я пошла к
своему месту. Красная юбка шуршала по мрамору. Четырнадцать взглядов двигались по
моему телу: живот, грудь, лицо, снова живот. Меня рассматривали как дорогую вазу,
внутри которой случайно оказался наследник.
— Какой неожиданный цвет для траура, — произнесла Бьянка, когда я подошла.
— Платье выбрала Изабелла.
Тетка поджала губы. Изабелла улыбнулась, не показав зубов.
— Красный идет беременным. В них так много крови.
У меня похолодели пальцы.
— Какая утешительная мысль перед едой.
Леоне фыркнул. Его рука в шинах лежала на столе, как вещественное доказательство,
которое никто не решался обсуждать. Я села. Стул оказался слишком низким, край
столешницы неприятно давил на живот, а до графина с водой нужно было тянуться.
Конечно. Случайность. В доме, где даже мои бутылки выбирали по размеру ладони,
случайностей не было. Я потянулась к воде. Двери снова открылись. Дамиано вошел без
опоздания, потому что человек, которому принадлежат часы, не может опоздать. Это
остальные начинают слишком рано ждать. На нем был черный костюм без галстука, белая
рубашка расстегнута у горла, темные волосы еще влажные после душа. Никакой траурной
небрежности, ни одного лишнего движения. Он выглядел не как мужчина, похоронивший
брата, а как тот, кто лично проводил смерть до ворот и велел ей не возвращаться без
приглашения.
Мой взгляд прилип к его рукам. Чистым. Без крови, которую я видела утром. Длинные
пальцы, крупные костяшки, часы на запястье. Я вспомнила, как два его пальца держали
узел моего халата. Как отпустили сразу после «не трогайте». Как он сказал, что если бы
гладил меня, я бы не стояла так ровно. Между бедер стало жарко. Я сжала колени и
возненавидела себя с такой силой, что на языке появился привкус железа. Дамиано
остановился у своего кресла, но не сел. Посмотрел на пустой стул справа от себя, потом
на карточку перед ним, затем медленно перевел взгляд в конец стола. На меня. Его лицо
не изменилось. Только глаза стали темнее, и по комнате прошла тишина — густая,
настороженная, мгновенно понявшая то, что я еще не успела.
— Лина, — произнес он.
Мое имя прозвучало не как приглашение. Как вызов к алтарю, на котором вместо Бога
сидел он.
— Я уже нашла место, спасибо.
— Вижу.
Он взял карточку справа от себя. На ней было имя Изабеллы. Дамиано разорвал
