картон пополам и положил обрывки на тарелку матери.
— Пересядь.
Изабелла побелела.
— Дамиано.
— Не ты.
Он смотрел только на меня. Я могла отказаться. И, наверное, должна была, потому
что место рядом с ним не было защитой — оно было клеймом, видимым всем. Но край
стола давил на живот, ребенок толкнулся, а четырнадцать родственников ждали, не
решаясь дышать. Я встала и пошла вдоль стола. Дамиано следил за мной без стыда,
медленно, от лица к груди, от груди к животу, ниже, к движению бедер под красной тканью.
От его взгляда платье будто нагревалось, прилипало к коже, и каждый шаг становился
слишком ясным: как трутся бедра, как напрягаются икры, как грудь тяжело поднимается от
дыхания. Когда я подошла, он отодвинул для меня кресло. Широкое, с высокой спинкой и
подушкой под поясницу. Не то, которое стояло здесь раньше. Это принесли специально.
— Как предусмотрительно, — сказала я, садясь. — Даже место заключения сделали
удобным.
Он наклонился к моему уху, будто поправлял кресло. Ладонь легла на спинку за моей
шеей, вторая коснулась подлокотника возле бедра. Я оказалась внутри пространства его
рук, не прижатая, не тронутая, но окруженная так плотно, что тело отреагировало раньше
мысли: соски напряглись, низ живота свело медленной судорогой, дыхание застряло под
ключицами.
— Если бы я хотел сделать удобным твое заключение, vedova, — прошептал он, — начал
бы не с кресла.
Горячий воздух коснулся мочки уха. Я стиснула пальцы на салфетке.
— Мечтайте тише. Здесь ваша мать.
— Именно поэтому я только мечтаю.
Он выпрямился и сел рядом. Между нашими креслами было слишком мало места. Его
бедро почти касалось моего под столом, запах чистой кожи, табака и горького одеколона
заполнил легкие. Изабелла пересела на место Дамиано напротив, и унижение превратило
ее лицо в маску, настолько неподвижную, что мне стало страшно. Не за нее. За себя.
Дамиано только что объявил войну собственной матери, использовав вместо флага мою
беременную фигуру в красном платье. Подали закуски. Передо мной поставили печеные
овощи, телятину, чечевицу и гранатовый сок. У остальных были устрицы, белая рыба,
вино. Медицинское меню. Я посмотрела на Дамиано.
— Вы собираетесь следить за каждым куском?
— Да.
— Тогда приятного вам аппетита. Я не голодна.
Он развернул мою тарелку так, чтобы мясо оказалось ближе, потом положил ладонь
на край стола возле моих пальцев. Не коснулся, но отрезал путь к отступлению одним
движением.
— Выбери сама. Но съешь половину.
— Нет.
— Лина.
— Дамиано.
Мы посмотрели друг на друга. За столом звякнула вилка, кто-то тут же замер. Я
чувствовала, как семья наблюдает за нами, как Изабелла впивается ногтями в салфетку,
как Леоне ухмыляется, ожидая, что капо поставит русскую вдову на место. Дамиано не
двинулся. Просто ждал, положив ладонь рядом с моей, и от этой неподвижности
становилось хуже, чем от приказа: он превратил мой собственный ужин в испытание, а
весь стол — в свидетелей.
— Вы хотите, чтобы я поела, или чтобы все увидели, как я вам подчиняюсь?
— Я хочу, чтобы ты перестала отдавать свое тело на растерзание из упрямства.
— Мое тело вас не касается.
Он наклонился, и его колено раздвинуло складки моей юбки, прижавшись к внешней
стороне бедра. Через ткань прошел тяжелый жар. Я должна была отодвинуться, но
кресло упиралось в подлокотник, а еще хуже — какая-то часть меня не хотела
освобождать эти несколько сантиметров.
— Ты права, — прошептал он, глядя на мой рот. — Пока не касается.
Тон был негромким. Почти интимным. Таким голосом мужчина мог бы приказать
раздвинуть ноги, встать на колени, кончить ему на язык, и тело подчинилось бы прежде,
чем гордость успела поднять оружие. Кровь бросилась к лицу, губы стали
чувствительными, язык невольно коснулся внутренней стороны зубов. Его колено почти
касалось моего бедра под столом, и этого “почти” хватало, чтобы ткань белья вдруг стала
слишком влажной, слишком тесной, слишком настоящей. Я ненавидела, что он мог не
трогать меня и все равно знать, что делает со мной.
— Уберите ногу.
— Скажи, что тебе неприятно.
Я открыла рот и не произнесла ничего. Потому что он требовал не приказ, а правду, а
правда была грязнее его ладоней. Дамиано медленно отодвинулся сам, оставив на бедре
память о давлении, от которой мышцы продолжали подрагивать.
— Вот именно, — сказал он.
Я взяла вилку сама, наколола телятину и отправила в рот, не отводя от него взгляда.
Не подчинилась. Приняла вызов. Но разница существовала только у меня в голове. Для
семьи я все равно сделала то, чего он хотел. Дамиано проследил за движением моих губ,
и его зрачки расширились. На секунду спокойствие треснуло, показав темный, тяжелый
голод, от которого у меня заныло между ног и стало трудно проглотить. Я вдруг поняла,
что он представляет не мясо у меня на языке, а свой член, мой рот, мои губы вокруг него,
и эта мысль была такой грязной и такой очевидной в его взгляде, что я едва не уронила
вилку. Я жевала и представляла, как вонзаю вилку ему в бедро. Наверное, поэтому вкус
показался приятным. Изабелла заговорила о ребенке после второго блюда. До этого
обсуждали похороны, пожертвования церкви, смену управляющего в одном из отелей и
портовый конфликт, о котором женщины якобы не должны были понимать, но понимали
все. Потом свекровь промокнула губы салфеткой и посмотрела на мой живот.
— Детскую подготовят в западном крыле. Кормилицу уже подбирают.
Я положила вилку.
— Кормилицу?
— Иногда у женщин после родов не бывает молока. Не стоит рисковать питанием
наследника.
— У ребенка есть мать.
— Разумеется. До родов.
Слова прозвучали буднично. Не жестоко, не торжествующе. Так говорят, что аренда
заканчивается первого числа и помещение нужно освободить. Под столом ребенок
толкнулся. Я положила ладонь на живот.
— Что значит «до родов»?
Изабелла посмотрела на Дамиано. Он не двигался. Только большой палец медленно
провел по краю бокала.
— После восстановления ты сможешь вернуться к своим, — сказала она. — В Россию.
Семья обеспечит тебя деньгами. Очень щедро. Ты начнешь новую жизнь.
Сначала я ничего не почувствовала. Ни страха, ни боли, ни ярости. Тело стало пустым
и холодным, будто кровь разом ушла из сосудов и собралась вокруг ребенка, закрывая его
