Тетка поджала губы. Изабелла улыбнулась, не показав зубов.
— Красный идет беременным. В них так много крови.
У меня похолодели пальцы.
— Какая утешительная мысль перед едой.
Леоне фыркнул. Его рука в шинах лежала на столе, как вещественное доказательство,
которое никто не решался обсуждать. Я села. Стул оказался слишком низким, край
столешницы неприятно давил на живот, а до графина с водой нужно было тянуться.
Конечно. Случайность. В доме, где даже мои бутылки выбирали по размеру ладони,
случайностей не было. Я потянулась к воде. Двери снова открылись. Дамиано вошел без
опоздания, потому что человек, которому принадлежат часы, не может опоздать. Это
остальные начинают слишком рано ждать. На нем был черный костюм без галстука, белая
рубашка расстегнута у горла, темные волосы еще влажные после душа. Никакой траурной
небрежности, ни одного лишнего движения. Он выглядел не как мужчина, похоронивший
брата, а как тот, кто лично проводил смерть до ворот и велел ей не возвращаться без
приглашения.
Мой взгляд прилип к его рукам. Чистым. Без крови, которую я видела утром. Длинные
пальцы, крупные костяшки, часы на запястье. Я вспомнила, как два его пальца держали
узел моего халата. Как отпустили сразу после «не трогайте». Как он сказал, что если бы
гладил меня, я бы не стояла так ровно. Между бедер стало жарко. Я сжала колени и
возненавидела себя с такой силой, что на языке появился привкус железа. Дамиано
остановился у своего кресла, но не сел. Посмотрел на пустой стул справа от себя, потом
на карточку перед ним, затем медленно перевел взгляд в конец стола. На меня. Его лицо
не изменилось. Только глаза стали темнее, и по комнате прошла тишина — густая,
настороженная, мгновенно понявшая то, что я еще не успела.
— Лина, — произнес он.
Мое имя прозвучало не как приглашение. Как вызов к алтарю, на котором вместо Бога
сидел он.
— Я уже нашла место, спасибо.
— Вижу.
Он взял карточку справа от себя. На ней было имя Изабеллы. Дамиано разорвал
картон пополам и положил обрывки на тарелку матери.
— Пересядь.
Изабелла побелела.
— Дамиано.
— Не ты.
Он смотрел только на меня. Я могла отказаться. И, наверное, должна была, потому
что место рядом с ним не было защитой — оно было клеймом, видимым всем. Но край
стола давил на живот, ребенок толкнулся, а четырнадцать родственников ждали, не
решаясь дышать. Я встала и пошла вдоль стола. Дамиано следил за мной без стыда,
медленно, от лица к груди, от груди к животу, ниже, к движению бедер под красной тканью.
От его взгляда платье будто нагревалось, прилипало к коже, и каждый шаг становился
слишком ясным: как трутся бедра, как напрягаются икры, как грудь тяжело поднимается от
дыхания. Когда я подошла, он отодвинул для меня кресло. Широкое, с высокой спинкой и
подушкой под поясницу. Не то, которое стояло здесь раньше. Это принесли специально.
— Как предусмотрительно, — сказала я, садясь. — Даже место заключения сделали
удобным.
Он наклонился к моему уху, будто поправлял кресло. Ладонь легла на спинку за моей
шеей, вторая коснулась подлокотника возле бедра. Я оказалась внутри пространства его
рук, не прижатая, не тронутая, но окруженная так плотно, что тело отреагировало раньше
мысли: соски напряглись, низ живота свело медленной судорогой, дыхание застряло под
ключицами.
— Если бы я хотел сделать удобным твое заключение, vedova, — прошептал он, — начал
бы не с кресла.
Горячий воздух коснулся мочки уха. Я стиснула пальцы на салфетке.
— Мечтайте тише. Здесь ваша мать.
— Именно поэтому я только мечтаю.
Он выпрямился и сел рядом. Между нашими креслами было слишком мало места. Его
бедро почти касалось моего под столом, запах чистой кожи, табака и горького одеколона
заполнил легкие. Изабелла пересела на место Дамиано напротив, и унижение превратило
ее лицо в маску, настолько неподвижную, что мне стало страшно. Не за нее. За себя.
Дамиано только что объявил войну собственной матери, использовав вместо флага мою
беременную фигуру в красном платье. Подали закуски. Передо мной поставили печеные
овощи, телятину, чечевицу и гранатовый сок. У остальных были устрицы, белая рыба,
вино. Медицинское меню. Я посмотрела на Дамиано.
— Вы собираетесь следить за каждым куском?
— Да.
— Тогда приятного вам аппетита. Я не голодна.
Он развернул мою тарелку так, чтобы мясо оказалось ближе, потом положил ладонь
на край стола возле моих пальцев. Не коснулся, но отрезал путь к отступлению одним
движением.
— Выбери сама. Но съешь половину.
— Нет.
— Лина.
— Дамиано.
Мы посмотрели друг на друга. За столом звякнула вилка, кто-то тут же замер. Я
чувствовала, как семья наблюдает за нами, как Изабелла впивается ногтями в салфетку,
как Леоне ухмыляется, ожидая, что капо поставит русскую вдову на место. Дамиано не
двинулся. Просто ждал, положив ладонь рядом с моей, и от этой неподвижности
становилось хуже, чем от приказа: он превратил мой собственный ужин в испытание, а
весь стол — в свидетелей.
— Вы хотите, чтобы я поела, или чтобы все увидели, как я вам подчиняюсь?
— Я хочу, чтобы ты перестала отдавать свое тело на растерзание из упрямства.
— Мое тело вас не касается.
Он наклонился, и его колено раздвинуло складки моей юбки, прижавшись к внешней
стороне бедра. Через ткань прошел тяжелый жар. Я должна была отодвинуться, но
кресло упиралось в подлокотник, а еще хуже — какая-то часть меня не хотела
освобождать эти несколько сантиметров.
— Ты права, — прошептал он, глядя на мой рот. — Пока не касается.
Тон был негромким. Почти интимным. Таким голосом мужчина мог бы приказать
раздвинуть ноги, встать на колени, кончить ему на язык, и тело подчинилось бы прежде,
чем гордость успела поднять оружие. Кровь бросилась к лицу, губы стали
чувствительными, язык невольно коснулся внутренней стороны зубов. Его колено почти
касалось моего бедра под столом, и этого “почти” хватало, чтобы ткань белья вдруг стала
слишком влажной, слишком тесной, слишком настоящей. Я ненавидела, что он мог не
трогать меня и все равно знать, что делает со мной.
— Уберите ногу.
— Скажи, что тебе неприятно.
Я открыла рот и не произнесла ничего. Потому что он требовал не приказ, а правду, а
правда была грязнее его ладоней. Дамиано медленно отодвинулся сам, оставив на бедре
память о давлении, от которой мышцы продолжали подрагивать.
