— Вон.
— С удовольствием. Оно у меня сейчас болезненное.
Она перевела взгляд ниже моего ремня и тут же обратно, слишком быстро, чтобы
считать случайностью. На одну короткую секунду в ее глазах мелькнуло знание. Не
память — тело. Оно узнало очертание под тканью раньше, чем разум успел придумать
отвращение. Я вышел, пока еще мог. Альфредо вошел к ней и закрыл дверь. Я остался в
коридоре, уперся ладонями в подоконник и смотрел в сад. Кровь Паоло засохла на
манжете. Член ныл. В голове звучало мое имя ее голосом, и хуже пытки я не мог
придумать даже для врага. Через сорок минут врач вышел. Лицо его было серьезным.
— В кабинет, — сказал я.
Он сел напротив моего стола и разложил результаты. Я не предложил ему ни воды, ни
кофе. Гостеприимство заканчивается там, где начинается плохая новость.
— Анемия средней степени, гемоглобин девяносто два. Железо почти на нуле. Давление
низкое. Она сильно потеряла в весе за последние недели, хотя на этом сроке должна
набирать. Организм отдает ребенку все, что имеет, и работает на остатках.
— Ребенок?
— Пока показатели соответствуют сроку. Сердцебиение ровное. Но слово «пока» здесь
главное.
Я сцепил пальцы на столе.
— Что нужно?
— Препараты железа, питание, сон, свежий воздух. И убрать стресс.
— Конкретнее.
— Красное мясо, печень, гречка, бобовые, гранатовый сок. Маленькие порции шесть раз в
день. Капельницы. Прогулки. Никаких конфликтов, угроз, давления.
— Значит, семью к ней не подпускать.
Альфредо посмотрел прямо на меня.
— Я говорил не только о семье.
В комнате стало очень тихо.
— Продолжай, — разрешил я.
— Она боится вас.
— И правильно делает.
— Постоянный страх повышает риск преждевременных родов.
— Она возбуждается рядом со мной сильнее, чем боится.
Слова прозвучали грубо. Намеренно. Я хотел заставить его отвернуться, заткнуться,
перестать произносить ее имя так, будто имеет право знать о ней больше меня. Но
Альфредо не отвел глаз.
— Для организма разницы почти нет, синьор Монтеверде. И страх, и возбуждение
учащают пульс, напрягают мышцы, выбрасывают гормоны. Только одно из них женщина
выбирает, а второе ей навязывают.
Мне захотелось сломать ему челюсть. Не потому, что он ошибался. Потому что был
прав слишком точно.
— Следи за медициной, доктор. Философию оставь тем, кто хочет умереть без боли.
— Тогда медицински: если не изменить условия, она может не доносить ребенка. На
шестом месяце это реанимация, возможная инвалидность и риск кровотечения у матери.
Кровотечение. Я увидел белые простыни и красное пятно между ее бедер. Увидел
Лину неподвижной, без колкости во взгляде, без сжатых губ, без ненависти. Увидел
ребенка, которого никогда не возьму на руки. Картина возникла мгновенно и вошла под
грудину крюком, вывернула внутренности, оставила во рту металлический вкус. На столе
треснуло дерево. Только тогда я понял, что сжал край столешницы.
— Этого не будет.
— Это не приказ, который способно выполнить тело.
— Все тела выполняют мои приказы.
— Мертвые — возможно. Живые иногда ломаются.
Я встал. Альфредо побледнел, но остался сидеть. За это я почти уважал его.
— Новое меню передашь Лучии. Препараты привезешь сегодня. Осмотр через день.
Лучший акушер региона будет доступен круглосуточно, но не появится перед Линой без ее
согласия. Постель заменить, если матрас ей неудобен. В комнате поставить кресло, в
котором можно спать полусидя. Воду — ту, которую она пила раньше. Охрана держит
пятнадцать метров и не попадается ей на глаза. Сад открыт с рассвета до полуночи.
Камеру из спальни снять немедленно.
— А телефон?
— Вернуть после проверки контактов.
— Паспорт?
— Останется у меня.
Он вздохнул.
— Вы не умеете заботиться, не превращая заботу в захват территории.
— Я не забочусь. Я сохраняю то, что принадлежит моей семье.
— Ребенка?
Я посмотрел на него. Альфредо понял ответ раньше, чем я произнес. Не только. Лина
тоже. Именно поэтому я мог приказать убрать камеру, заменить еду, открыть сад, вернуть
телефон, согнать с постов охрану, купить клинику вместе со всеми врачами, если
понадобится, — и ничто из этого не делало ее свободнее. Я не отдавал. Я окружал.
Сдвигал стены дальше, чтобы она не сразу заметила, насколько выросла территория
моего владения.
— Ей нужен покой, — сказал Альфредо. — Не роскошная осада.
— Подбирай слова.
— Я подбираю. Уже много лет. Но сейчас цена не позволяет мне молчать.
Он собрал бумаги, поднялся и задержался у двери. Старый купленный врач, который
видел, как я приказывал зашивать людей без обезболивания, как подписывал ложные
свидетельства о смерти, как приносил в его операционную мужчин с пулями в затылке и
требовал воскресить хотя бы до допроса, вдруг решил говорить со мной как с человеком.
Это было почти оскорбительно.
— Если она потеряет ребенка, — произнес он, — вы потеряете больше.
Дверь закрылась. Я остался один и впервые за много лет не знал, кого убить, чтобы
стало легче.
Глава 5. ЛИНА
К ужину мне принесли красное платье. Не черное, хотя со дня похорон Алессандро
прошло меньше суток. Не серое, не темно-синее, не одно из тех бесцветных одеяний, в
которые принято заворачивать вдов, чтобы все вокруг видели: женщина больше не
женщина, а ходячий памятник мужчине, которому принадлежала. Красное. Глубокого
винного оттенка, с длинными рукавами, закрытой спиной и вырезом, который не
показывал ничего лишнего, но каким-то отвратительным образом подчеркивал все:
налившуюся грудь, тонкую шею, живот, уже слишком заметный, чтобы его можно было
спрятать складками ткани. На кровати рядом лежала записка. Всего два слова,
написанные твердым мужским почерком: «Надень его». Без подписи. Она и не
требовалась. В этом доме приказы не подписывали, потому что источник у них был один.
Я взяла карточку двумя пальцами и перевернула, надеясь увидеть хотя бы
объяснение. Например: черное платье промокло на кладбище. Или: врач запретил тугую
ткань. Или даже: Изабелла ненавидит красный, поэтому я решил испортить ей аппетит.
Что угодно человеческое, логичное, имеющее начало и конец. На обороте было пусто.
