остановиться на границе, чтобы она знала, кто управляет даже ее удовольствием.
Эти мысли были настолько отчетливыми, что у меня свело мышцы живота. Лина
смотрела мне в глаза. В ее взгляде были ярость, страх и то третье, за что она готова была
убить себя раньше, чем признать. Ее губы разомкнулись. Я опустил взгляд на рот.
— Камеру, — напомнила она едва слышно.
Я взялся за узел халата двумя пальцами.
— Скажи «нет».
Ее дыхание сорвалось.
— Вы больной.
— Это не «нет».
— Не трогайте меня.
Я отпустил пояс мгновенно. Отступил на шаг. Не потому, что стал хорошим. Потому
что слово женщины, которую я однажды взял в момент, когда должен был уйти, теперь
было единственным законом, который я не позволял себе нарушать. Она пока не знала
почему. Когда узнает, одного моего контроля будет мало, чтобы удержать ее рядом.
— Осмотр будет, — сказал я. — Камеру из спальни снимут. Останется в коридоре и у окна
с внешней стороны.
Лина моргнула, не ожидая уступки.
— И телефон вернут.
— Один звонок матери. При мне.
— Без вас.
— Не наглей.
— Вы только что гладили мой халат и советуете не наглеть мне?
Я усмехнулся.
— Если бы я тебя гладил, vedova, ты бы не стояла так ровно.
Румянец вспыхнул у нее на скулах, разлился по шее и исчез под воротом. Я проследил
за ним глазами и увидел, как Лина поняла, куда я смотрю. Она запахнула халат обеими
руками.
— Вон.
— С удовольствием. Оно у меня сейчас болезненное.
Она перевела взгляд ниже моего ремня и тут же обратно, слишком быстро, чтобы
считать случайностью. На одну короткую секунду в ее глазах мелькнуло знание. Не
память — тело. Оно узнало очертание под тканью раньше, чем разум успел придумать
отвращение. Я вышел, пока еще мог. Альфредо вошел к ней и закрыл дверь. Я остался в
коридоре, уперся ладонями в подоконник и смотрел в сад. Кровь Паоло засохла на
манжете. Член ныл. В голове звучало мое имя ее голосом, и хуже пытки я не мог
придумать даже для врага. Через сорок минут врач вышел. Лицо его было серьезным.
— В кабинет, — сказал я.
Он сел напротив моего стола и разложил результаты. Я не предложил ему ни воды, ни
кофе. Гостеприимство заканчивается там, где начинается плохая новость.
— Анемия средней степени, гемоглобин девяносто два. Железо почти на нуле. Давление
низкое. Она сильно потеряла в весе за последние недели, хотя на этом сроке должна
набирать. Организм отдает ребенку все, что имеет, и работает на остатках.
— Ребенок?
— Пока показатели соответствуют сроку. Сердцебиение ровное. Но слово «пока» здесь
главное.
Я сцепил пальцы на столе.
— Что нужно?
— Препараты железа, питание, сон, свежий воздух. И убрать стресс.
— Конкретнее.
— Красное мясо, печень, гречка, бобовые, гранатовый сок. Маленькие порции шесть раз в
день. Капельницы. Прогулки. Никаких конфликтов, угроз, давления.
— Значит, семью к ней не подпускать.
Альфредо посмотрел прямо на меня.
— Я говорил не только о семье.
В комнате стало очень тихо.
— Продолжай, — разрешил я.
— Она боится вас.
— И правильно делает.
— Постоянный страх повышает риск преждевременных родов.
— Она возбуждается рядом со мной сильнее, чем боится.
Слова прозвучали грубо. Намеренно. Я хотел заставить его отвернуться, заткнуться,
перестать произносить ее имя так, будто имеет право знать о ней больше меня. Но
Альфредо не отвел глаз.
— Для организма разницы почти нет, синьор Монтеверде. И страх, и возбуждение
учащают пульс, напрягают мышцы, выбрасывают гормоны. Только одно из них женщина
выбирает, а второе ей навязывают.
Мне захотелось сломать ему челюсть. Не потому, что он ошибался. Потому что был
прав слишком точно.
— Следи за медициной, доктор. Философию оставь тем, кто хочет умереть без боли.
— Тогда медицински: если не изменить условия, она может не доносить ребенка. На
шестом месяце это реанимация, возможная инвалидность и риск кровотечения у матери.
Кровотечение. Я увидел белые простыни и красное пятно между ее бедер. Увидел
Лину неподвижной, без колкости во взгляде, без сжатых губ, без ненависти. Увидел
ребенка, которого никогда не возьму на руки. Картина возникла мгновенно и вошла под
грудину крюком, вывернула внутренности, оставила во рту металлический вкус. На столе
треснуло дерево. Только тогда я понял, что сжал край столешницы.
— Этого не будет.
— Это не приказ, который способно выполнить тело.
— Все тела выполняют мои приказы.
— Мертвые — возможно. Живые иногда ломаются.
Я встал. Альфредо побледнел, но остался сидеть. За это я почти уважал его.
— Новое меню передашь Лучии. Препараты привезешь сегодня. Осмотр через день.
Лучший акушер региона будет доступен круглосуточно, но не появится перед Линой без ее
согласия. Постель заменить, если матрас ей неудобен. В комнате поставить кресло, в
котором можно спать полусидя. Воду — ту, которую она пила раньше. Охрана держит
пятнадцать метров и не попадается ей на глаза. Сад открыт с рассвета до полуночи.
Камеру из спальни снять немедленно.
— А телефон?
— Вернуть после проверки контактов.
— Паспорт?
— Останется у меня.
Он вздохнул.
— Вы не умеете заботиться, не превращая заботу в захват территории.
— Я не забочусь. Я сохраняю то, что принадлежит моей семье.
— Ребенка?
Я посмотрел на него. Альфредо понял ответ раньше, чем я произнес. Не только. Лина
тоже. Именно поэтому я мог приказать убрать камеру, заменить еду, открыть сад, вернуть
телефон, согнать с постов охрану, купить клинику вместе со всеми врачами, если
понадобится, — и ничто из этого не делало ее свободнее. Я не отдавал. Я окружал.
