— Вот именно, — сказал он.
Я взяла вилку сама, наколола телятину и отправила в рот, не отводя от него взгляда.
Не подчинилась. Приняла вызов. Но разница существовала только у меня в голове. Для
семьи я все равно сделала то, чего он хотел. Дамиано проследил за движением моих губ,
и его зрачки расширились. На секунду спокойствие треснуло, показав темный, тяжелый
голод, от которого у меня заныло между ног и стало трудно проглотить. Я вдруг поняла,
что он представляет не мясо у меня на языке, а свой член, мой рот, мои губы вокруг него,
и эта мысль была такой грязной и такой очевидной в его взгляде, что я едва не уронила
вилку. Я жевала и представляла, как вонзаю вилку ему в бедро. Наверное, поэтому вкус
показался приятным. Изабелла заговорила о ребенке после второго блюда. До этого
обсуждали похороны, пожертвования церкви, смену управляющего в одном из отелей и
портовый конфликт, о котором женщины якобы не должны были понимать, но понимали
все. Потом свекровь промокнула губы салфеткой и посмотрела на мой живот.
— Детскую подготовят в западном крыле. Кормилицу уже подбирают.
Я положила вилку.
— Кормилицу?
— Иногда у женщин после родов не бывает молока. Не стоит рисковать питанием
наследника.
— У ребенка есть мать.
— Разумеется. До родов.
Слова прозвучали буднично. Не жестоко, не торжествующе. Так говорят, что аренда
заканчивается первого числа и помещение нужно освободить. Под столом ребенок
толкнулся. Я положила ладонь на живот.
— Что значит «до родов»?
Изабелла посмотрела на Дамиано. Он не двигался. Только большой палец медленно
провел по краю бокала.
— После восстановления ты сможешь вернуться к своим, — сказала она. — В Россию.
Семья обеспечит тебя деньгами. Очень щедро. Ты начнешь новую жизнь.
Сначала я ничего не почувствовала. Ни страха, ни боли, ни ярости. Тело стало пустым
и холодным, будто кровь разом ушла из сосудов и собралась вокруг ребенка, закрывая его
от этих голосов, лиц, планов. Потом сердце ударило так сильно, что перед глазами
потемнело.
— А ребенок?
— Останется там, где ему место.
Я посмотрела на Дамиано. Он продолжал молчать. И это молчание оказалось хуже
согласия. Он мог пересадить мать, разорвать карточку, контролировать мой ужин, убрать
камеру, купить кресло и воду, но в единственном вопросе, ради которого все имело
значение, не произнес ни слова.
— Значит, я инкубатор, — сказала я.
— Не драматизируй, — ответила Изабелла. — Ты получишь свободу.
— Свободу от собственного ребенка?
— Свободу от обязательств, к которым ты не готова.
Я засмеялась. Смех вышел тихим, сиплым, почти безумным. Меня затрясло так
сильно, что гранатовый сок в бокале пошел мелкой рябью.
— А вы готовы? Вы даже сына похоронили без слез.
Лицо Изабеллы дернулось.
— Следи за словами.
— Зачем? Дамиано сломает мне палец?
Взгляды метнулись к руке Леоне. Он покраснел.
— Не сравнивай себя со мной, русская, — процедил он. — Ты вообще никто. Ошибка
Алессандро, которую семья слишком долго терпела.
Дамиано перестал водить пальцем по бокалу. Я почувствовала это, как изменение
давления перед грозой.
— Леоне, — тихо сказала Бьянка.
Но он уже не мог остановиться. Мужчины вроде него принимают чужое молчание за
слабость, пока не слышат хруст собственных костей.
— Родишь, подпишешь бумаги и уберешься, — продолжил он. — Будешь благодарна, что
тебя вообще отпустили. Если ребенок действительно Монтеверде, конечно. Русские
шлюхи часто путаются, от кого брюхо.
Я не увидела, как Дамиано встал. Только что он сидел рядом, а в следующую секунду
ладонь легла Леоне на затылок и с чудовищной силой впечатала его лицом в тарелку.
Фарфор раскололся. Раздался влажный хруст. Леоне заорал, вскинул здоровую руку, но
Дамиано перехватил ее, распластал на столе и взял мой нож. Лезвие вошло между
костями ладони. Не быстро. Не ударом. Дамиано надавил сверху, спокойно и точно, пока
острие не пробило кожу, мясо и не вонзилось в деревянную столешницу. Кровь хлынула
вокруг металла, залила белую скатерть, потекла к тарелкам тонкими алыми ручьями.
Леоне закричал так, что у меня заложило уши. Его лицо было в соусе, крови и мелких
осколках фарфора, один торчал возле губы. Никто не двинулся. Дамиано наклонился над
ним. Белая манжета коснулась крови.
— Я сломал тебе палец вчера, — произнес он почти ласково. — Ты решил, что это была
разминка?
— Дамиано... прости...
Он повернул нож.
— Ошибки в этом доме называю я.
Крик Леоне стал животным. Меня затошнило. И одновременно по телу прошла горячая
волна, чудовищная, неправильная, стыдная. Этот мужчина только что прибил
человеческую руку к столу, а мое нутро сжалось не одним ужасом. Я смотрела на его
плечи, на сухое движение запястья, на лицо без ярости и понимала: он делает это из-за
меня. Не ради справедливости. Не потому, что уважает женщин. Потому что другой самец
назвал вслух то, что Дамиано считал своим и не позволял пачкать чужими словами.
— Повтори, кто она, — приказал он.
Леоне всхлипывал.
— Вдова Алессандро.
Дамиано повернул нож еще на четверть.
— Неправильный ответ.
Он поднял взгляд на меня. И я поняла раньше Леоне. Поняла по темноте в его глазах.
По тому, как кровь стекала с пальцев. По спокойствию, от которого мои соски затвердели
под платьем и во рту стало сухо. По страшному знанию, что сейчас он заставит всю
семью услышать формулу, после которой ничего нельзя будет вернуть назад.
— Она под защитой дона, — прохрипел Леоне.
— Громче.
— Она под вашей защитой!
Дамиано выдернул нож. Леоне рухнул на стол, прижимая пробитую ладонь к груди. К
нему бросился один из мужчин, но Дамиано поднял окровавленное лезвие, и тот застыл.
— Уберите его. Врач зашьет без обезболивания. Если даст хоть каплю — я отрежу
доктору руки.
Леоне уволокли. По мрамору осталась красная дорожка. Дамиано вытер нож о белую
салфетку и положил рядом с моей тарелкой. Потом сел, будто ничего не произошло, и
повернул ко мне лицо.
— Смотри на меня, Лина.
