Я смотрела на кровь, впитывающуюся в скатерть.
— Вы сумасшедший.
— Возможно.
— Он мог истечь кровью.
— Не мог. Я знаю, куда втыкать нож.
Его бедро коснулось моего под столом. На этот раз не случайно. Он прижал ногу
плотнее, удерживая меня на месте теплом и силой, а потом наклонился так близко, что
губы почти задели висок.
— И знаю, куда не надо, — добавил он тихо.
У меня оборвался вдох. Изабелла сидела напротив, белая от ярости. Остальные не
поднимали глаз. Запах мяса смешался с запахом крови, вина и дорогих свечей. Меня
мутило, трясло, между бедер пульсировало отвращающее меня тепло, а рядом мужчина,
способный за одну фразу распороть ладонь родственнику, удерживал меня одним
взглядом и касался ногой так, будто это был не ужин, а прелюдия, которую он устроил на
глазах у всей семьи. Я повернула к нему лицо.
— Я не ваша.
Он посмотрел на мои губы.
— Это мы тоже обсудим.
— Мой ребенок не останется здесь.
— Ты уже услышала ответ.
— Ответьте мне.
— Не сейчас.
— Потому что ваша мать права?
Его челюсть напряглась.
— Потому что если я отвечу сейчас, тебе не понравится ответ.
— А вам не понравится, что я сделаю.
В его глазах мелькнуло почти восхищение. Почти желание. Почти обещание войны,
которая закончится не тогда, когда один победит, а когда оба перестанут различать, где
ненависть, где похоть и кто первым потянулся за оружием. Дамиано потянулся к
окровавленному ножу, но я взяла его за запястье раньше. Впервые сама коснулась. Под
пальцами перекатились сухожилия, пульс бился ровно, кожа была горячей. На костяшке
осталась чужая кровь. Он замер, и это крошечное прекращение движения сказало
больше, чем вся бойня: мой добровольный контакт ударил по нему сильнее, чем крик
Леоне. Я отвела его руку от ножа и положила на стол, продолжая удерживать.
— Я буду спать, принимать лекарства, улыбаться вашей семье и носить ваши чертовы
красные платья, — прошептала я. — А потом заберу ребенка и исчезну так, что вы будете
годами просыпаться от мысли, будто слышали мой голос.
Его свободная рука легла поверх моей, сжав пальцы на запястье. Не больно.
Невозможно крепко. Большой палец медленно провел по внутренней стороне, там, где
кожа тонкая и пульс выдавал меня каждым бешеным ударом.
— Попробуй, — сказал он.
— Это угроза?
— Приглашение.
Он наклонился еще ближе. Между нашими губами осталось несколько сантиметров, и
я увидела на его лице все то, что не замечали остальные: напряжение возле рта,
расширенные зрачки, жилу на виске, голод, удерживаемый не совестью, а железной
дисциплиной. Его большой палец продолжал гладить мой пульс, и от этого крошечного
движения внутри меня расходились круги, тяжелые и горячие, собираясь в одной точке
между ног.
— Беги от меня, Лина, — прошептал он. — Прячься. Лги. Вонзай ножи. Я хочу увидеть, как
далеко ты уйдешь, прежде чем поймешь, что каждую дорогу вокруг тебя уже купил я.
— Нельзя купить весь мир.
— Мне не нужен весь.
Его взгляд опустился на мой живот, затем вернулся к глазам.
— Только тот, в котором находишься ты.
Он отпустил мою руку и выпрямился. Я осталась сидеть с пульсом, все еще
чувствующим его палец, с влажными губами, чужой кровью на скатерти и страшным
пониманием, которое было хуже любого прямого признания. Дамиано не собирался
выбирать между мной и ребенком. Он собирался забрать обоих.
Глава 6. ДАМИАНО
Ее пальцы на моем запястье были хуже ножа. Не потому, что Лина держала крепко.
Наоборот. Прикосновение было почти невесомым, осторожным, добровольным — первое,
которое она подарила мне сама, не во сне, не в вине, не в ту ночь, память о которой ее
разум разорвал на обрывки, а сейчас, за семейным столом, среди крови, битого фарфора
и людей, боявшихся поднять глаза. Она могла оттолкнуть мою руку, могла вырвать нож и
вонзить мне в горло, могла закричать, но просто обхватила пальцами запястье и отвела от
оружия. А я позволил. Дамиано Монтеверде, который не позволял никому направлять
даже собственный взгляд, подчинился движению тонкой женской руки. За это следовало
кого-нибудь убить. Лучше себя.
Но самоубийство всегда казалось мне дурным способом решать проблемы: слишком
окончательно и непрактично. Поэтому я сидел рядом с ней, чувствовал остаточное
давление ее пальцев на коже и слушал, как семья пытается вспомнить, каким образом
пользоваться столовыми приборами после того, как Леоне унесли с пробитой ладонью.
Вилки звякали о тарелки. Бьянка пила воду маленькими глотками. Сильвио изучал
скатерть так внимательно, будто в пятнах крови было написано его будущее. Мать
смотрела на меня. Она одна не отвела глаз. Изабелла никогда не боялась чудовищ,
потому что считала, что лично их родила. Лина убрала руку. Медленно, словно только
сейчас поняла, что касалась меня. На ее пальцах осталась кровь Леоне — темная в
складках кожи, красная возле ногтей. Она посмотрела на нее и побледнела. Я видел, как
дрогнули губы, как напрягся живот под платьем, как она сделала один осторожный вдох,
затем второй. Альфредо сказал: никаких конфликтов. Я устроил ей публичную пытку за
ужином. Прекрасно, Дамиано. Еще немного, и медицина признает тебя отдельной
причиной смертности.
— Ужин закончен, — сказал я.
Никто не спросил, для кого. Стулья отодвинулись почти одновременно. Родственники
вставали, не прощаясь, и выходили из зала с той торопливой сдержанностью, с какой
покидают помещение, где обнаружили бомбу, но воспитание не позволяет бежать. Мать
осталась сидеть.
— Красивое представление, — произнесла она.
— Тебе не понравилось?
— Ты унизил семью ради женщины, которая собирается тебя предать.
Лина застыла рядом. Я почувствовал, как ее внимание натянулось между нами.
— Она еще ничего не сделала.
— Она русская. Чужая. Ее верность заканчивается там, где начинается ее страх.
— Тогда у нас много общего.
Изабелла поднялась. Ее взгляд коснулся Лины, задержался на животе и вернулся ко
мне.
— Ты думаешь, что защищаешь ее. На самом деле ты просто сообщаешь всем врагам,
