куда нужно ударить.
Мать ушла. Двери закрылись. В столовой остались слуги у стен, мы с Линой и кровь,
медленно впитывающаяся в белую ткань.
— Она права, — сказала Лина.
— Моя мать не бывает права. Иногда ее ошибки просто долго не проявляются.
— Я собираюсь вас предать.
— Знаю.
— И сбежать.
— Это тоже.
— Вас совершенно ничего не пугает?
Я посмотрел на ее пальцы.
— Пугает.
Лина проследила за взглядом и спрятала руку в складках красного платья. Поздно. Я
уже видел кровь. Уже представил ее на другой части ее тела. Между бедер. На белой
простыне. Не от боли — от первого жесткого проникновения после месяцев ожидания,
когда я наконец смогу войти в нее, не опасаясь ребенка, не сдерживая каждый толчок, не
думая, что она носит внутри мою плоть. Представление было настолько ясным, что член
налился мгновенно, тяжело уперся в брюки, а во рту появился ее вкус, которого там не
было полгода. Блядь. Она беременна. Напугана. Ее мужа закопали вчера. Моя семья
только что сообщила ей, что собирается отнять ребенка. А я смотрю на кровь на ее руке и
думаю о том, как она будет стонать подо мной. Святой Петр уже мог не искать мое имя в
книге. Для меня там наверняка завели отдельное приложение.
— Идем, — сказал я.
— Куда?
— Смывать кровь.
— Я справлюсь сама.
— Не сомневаюсь.
Я взял ее за локоть. Не сжал, только направил к маленькой уборной за столовой, но
Лина остановилась так резко, что ткань ее рукава натянулась под моими пальцами.
— Уберите руку.
Я отпустил.
— Иди сама.
Она посмотрела на меня с подозрением, будто даже исполненное требование было
очередной ловушкой. Правильно. Со мной любая уступка имела цену, просто иногда счет
приходил позже. Лина вошла в уборную. Я следом.
— Я не приглашала.
— Это мой дом.
— А это женская уборная.
— Сейчас здесь моя женщина. Пол комнаты временно изменился.
Она резко обернулась.
— Я не ваша женщина.
— Ты повторяешь это слишком часто. Начинаю думать, что убеждаешь себя.
— А вы слишком часто называете своим то, что вам не принадлежит.
— Все важное сначала кому-то не принадлежит.
— Какая философия у грабителя.
— У владельца.
Комната была маленькой: темный мрамор, старое зеркало в золоченой раме, одна
раковина, латунный кран. Здесь нельзя было отойти далеко. Лина повернула воду и
подставила руки под струю. Кровь потекла с пальцев, закрутилась розовыми нитями
вокруг слива. Она терла кожу слишком сильно, ногтями царапала ладонь, будто могла
снять вместе с чужой кровью ощущение от всего, что увидела.
— Хватит.
— Не командуйте.
— Ты сдираешь кожу.
— Это моя кожа.
— Да. Ты любишь напоминать.
Она потерла сильнее. Я перехватил ее запястья и развел руки. Лина дернулась, вода
ударила по нашим пальцам, брызнула на зеркало, на мою рубашку, на красное платье.
Она открыла рот, чтобы сказать свое «нет», и я сразу ослабил хватку, но не отпустил
полностью.
— Не держу, — сказал я. — Уйди, если хочешь.
Она могла. Мои пальцы лежали вокруг ее запястий кольцами, не сжимая. Достаточно
было потянуть руки на себя. Лина не потянула. Мы стояли перед зеркалом: она впереди, я
за спиной. Мое тело почти касалось ее, но между нами оставался тонкий слой воздуха,
набитый запахом воды, крови, ее волос и той проклятой химии, от которой у меня с
первой встречи отказывал разум. В отражении ее лицо было бледным, глаза огромными.
Мой черный костюм обрамлял красное платье, словно я уже завернул ее в себя.
— Почему вы это сделали? — спросила она.
— Что именно?
— Не притворяйтесь тупым. Вам не идет.
— Мне все идет.
— Самовлюбленность особенно.
— Леоне оскорбил тебя.
— Людей не прибивают к столу за слова.
— В моем доме прибивают.
Я переместил обе ее руки под воду. Большими пальцами провел по ладоням, смывая
кровь из линий. Кожа у нее была мягкой и холодной, пальцы дрожали. Я развернул
правую кисть и медленно очистил каждый ноготь. Движения получались почти нежными, и
именно поэтому выглядели непристойнее, чем если бы я поднял ей юбку. Нежность от
моих рук была противоестественной. Эти руки ломали суставы, держали оружие,
подписывали приказы, после которых людей находили без лиц. А сейчас большой палец
гладил центр ее ладони, и Лина смотрела в зеркало так, будто ощущала это между ног. Я
тоже ощущал. Каждое ее содрогание проходило прямо в член.
— Вы защищали не меня, — сказала она.
— Нет?
— Свою собственность. Так мужчина бьет другого за царапину на машине.
— Машины не спорят.
— Вам было бы удобнее.
— Мне было бы скучно.
Я выключил воду. Тишина навалилась сразу, и в ней стало слышно наше дыхание.
Капля сорвалась с ее мизинца, пробежала по внутренней стороне запястья. Я поймал ее
большим пальцем и растер по коже. Пульс Лины ускорился. Она увидела в зеркале, что я
заметил.
— Не смотрите.
— Куда?
— На меня.
— Это будет сложно. Ты стоишь передо мной.
— Вы понимаете, о чем я.
— Хочу услышать.
Лина выдернула левую руку, но правая осталась в моей ладони. Может быть, забыла.
