Она посмотрела на меня с подозрением, будто даже исполненное требование было
очередной ловушкой. Правильно. Со мной любая уступка имела цену, просто иногда счет
приходил позже. Лина вошла в уборную. Я следом.
— Я не приглашала.
— Это мой дом.
— А это женская уборная.
— Сейчас здесь моя женщина. Пол комнаты временно изменился.
Она резко обернулась.
— Я не ваша женщина.
— Ты повторяешь это слишком часто. Начинаю думать, что убеждаешь себя.
— А вы слишком часто называете своим то, что вам не принадлежит.
— Все важное сначала кому-то не принадлежит.
— Какая философия у грабителя.
— У владельца.
Комната была маленькой: темный мрамор, старое зеркало в золоченой раме, одна
раковина, латунный кран. Здесь нельзя было отойти далеко. Лина повернула воду и
подставила руки под струю. Кровь потекла с пальцев, закрутилась розовыми нитями
вокруг слива. Она терла кожу слишком сильно, ногтями царапала ладонь, будто могла
снять вместе с чужой кровью ощущение от всего, что увидела.
— Хватит.
— Не командуйте.
— Ты сдираешь кожу.
— Это моя кожа.
— Да. Ты любишь напоминать.
Она потерла сильнее. Я перехватил ее запястья и развел руки. Лина дернулась, вода
ударила по нашим пальцам, брызнула на зеркало, на мою рубашку, на красное платье.
Она открыла рот, чтобы сказать свое «нет», и я сразу ослабил хватку, но не отпустил
полностью.
— Не держу, — сказал я. — Уйди, если хочешь.
Она могла. Мои пальцы лежали вокруг ее запястий кольцами, не сжимая. Достаточно
было потянуть руки на себя. Лина не потянула. Мы стояли перед зеркалом: она впереди, я
за спиной. Мое тело почти касалось ее, но между нами оставался тонкий слой воздуха,
набитый запахом воды, крови, ее волос и той проклятой химии, от которой у меня с
первой встречи отказывал разум. В отражении ее лицо было бледным, глаза огромными.
Мой черный костюм обрамлял красное платье, словно я уже завернул ее в себя.
— Почему вы это сделали? — спросила она.
— Что именно?
— Не притворяйтесь тупым. Вам не идет.
— Мне все идет.
— Самовлюбленность особенно.
— Леоне оскорбил тебя.
— Людей не прибивают к столу за слова.
— В моем доме прибивают.
Я переместил обе ее руки под воду. Большими пальцами провел по ладоням, смывая
кровь из линий. Кожа у нее была мягкой и холодной, пальцы дрожали. Я развернул
правую кисть и медленно очистил каждый ноготь. Движения получались почти нежными, и
именно поэтому выглядели непристойнее, чем если бы я поднял ей юбку. Нежность от
моих рук была противоестественной. Эти руки ломали суставы, держали оружие,
подписывали приказы, после которых людей находили без лиц. А сейчас большой палец
гладил центр ее ладони, и Лина смотрела в зеркало так, будто ощущала это между ног. Я
тоже ощущал. Каждое ее содрогание проходило прямо в член.
— Вы защищали не меня, — сказала она.
— Нет?
— Свою собственность. Так мужчина бьет другого за царапину на машине.
— Машины не спорят.
— Вам было бы удобнее.
— Мне было бы скучно.
Я выключил воду. Тишина навалилась сразу, и в ней стало слышно наше дыхание.
Капля сорвалась с ее мизинца, пробежала по внутренней стороне запястья. Я поймал ее
большим пальцем и растер по коже. Пульс Лины ускорился. Она увидела в зеркале, что я
заметил.
— Не смотрите.
— Куда?
— На меня.
— Это будет сложно. Ты стоишь передо мной.
— Вы понимаете, о чем я.
— Хочу услышать.
Лина выдернула левую руку, но правая осталась в моей ладони. Может быть, забыла.
Может быть, не решилась признать, что не хочет забирать. Я медленно поднял ее кисть.
Не к губам — я не целовал пальцы, не превращал кровь в дешевый символ. Просто
прижал ее ладонь к своей груди, поверх рубашки, туда, где сердце билось тяжелее
обычного.
— Чувствуешь?
Ее пальцы дрогнули.
— Что?
— То, чего, по мнению моей семьи, у меня нет.
— Сердце?
— Проблему.
— Я ваша проблема?
— Самая дорогая.
Она сглотнула. Ее ладонь оставалась на моей груди, и я чувствовал тепло сквозь
ткань, каждую фалангу, слабое давление ногтей. Если бы сдвинулся на полшага, моя
эрекция прижалась бы к ее пояснице. Если бы наклонился, губы легли бы на шею в том
месте, где под кожей бился пульс. Если бы провел ладонью вниз, по животу, под его
тяжесть, и еще ниже, между бедер, я бы узнал, насколько честно ее тело отвечает на мой
голос. Я не сделал ничего. Только смотрел на нее в зеркале и позволял понять, что мог
бы. Это было грязнее прикосновения. Воображение всегда знает самые опасные места.
— Вы специально, — прошептала она.
— Что?
— Стоите так.
— Как?
— Близко.
— Я еще далеко, vedova.
Ее ресницы дрогнули. Я наклонился к уху, не касаясь волос губами.
— Когда буду близко, ты не перепутаешь.
— Самоуверенный ублюдок.
— Наконец-то комплимент.
— Я вас ненавижу.
— Знаю.
— И никогда не позволю...
