— Что еще?
— Он... просил варианты...
Я ослабил хватку.
— Какие?
— Донор. Клиника за границей. Он хотел, чтобы синьора забеременела и считала ребенка
его.
Кровь стала холодной. Алессандро знал. Не просто скрывал свою бесплодность.
Планировал вложить в Лину чужого ребенка, оставить ей ложь вместо согласия, а потом
улыбаться над колыбелью. Мой мягкий, красивый, безобидный брат оказался Монтеверде
именно там, где я меньше всего ожидал: он тоже считал, что женщина не обязана знать,
чью кровь носит. Нас с ним разделяло только одно. Он собирался сделать это
инструментами врача. Я уже сделал собственным телом. От этой мысли пальцы на горле
старика сжались сами.
— Бумаги.
Валенти указал на книжный шкаф. За медицинской энциклопедией оказался плоский
сейф. Он назвал код. Внутри лежал конверт, а в нем — два заключения, платежная
квитанция и согласие на консультацию по донорской программе. Подпись Алессандро. Я
знал каждый ее изгиб. Он подписывал ею доверенности, контракты, чеки, письма матери.
Теперь подпись стояла под доказательством того, что мой брат знал правду и готовил для
Лины новую ложь.
— Почему сохранил?
— Страховка.
— От кого?
Он посмотрел на мою руку у своего горла.
— От вас.
Я отпустил и поправил ему воротник.
— Плохая страховка. Она привела меня к тебе.
— Вы убьете меня?
— Нет.
Надежда на его лице была жалкой.
— Ты будешь жить и каждый день ждать, что я передумал. Это полезнее смерти. Если
хоть одна копия существует еще где-то, если твой сын, жена, нотариус или священник
получат письмо, я уничтожу не тебя. Всю фамилию Валенти. Медленно, чтобы ты успел
узнать о каждом.
— Клянусь, больше ничего нет.
— Теперь я тоже на это надеюсь.
Я забрал конверт и уехал. На вилле было за полночь. Дом затих, но у комнаты Лины
горела тонкая полоса света под дверью. Я шел мимо и услышал ее дыхание. Не плач.
Она не позволяла себе плакать вслух. Короткий вдох, пауза, еще один, слишком
осторожный, будто каждый причинял боль. Потом шепот на русском. Я не разобрал всех
слов, только «малыш», «не отдам» и свое имя, произнесенное так, что у меня заболели
зубы. Дамиано. Не с желанием. С ненавистью. Но ненависть хотя бы оставляла мне
место в ее голове. Я остановился. В кармане лежала бумага, способная раздавить
последние остатки ее брака. Если войду и покажу, Лина узнает: Алессандро был
бесплоден. Алессандро знал. Ребенок не мог быть его. Следующий вопрос приведет к той
ночи. К моим рукам. К ее провалам в памяти. Ко мне. Я мог открыть дверь и положить
правду между нами. Не открыл. Не из милосердия. Я просто хотел еще одну ночь, в
которой она ненавидит меня не за все.
За дверью Лина снова втянула воздух, подавляя всхлип. Моя ладонь легла на ручку. Я
представил, как войду, сяду рядом, положу ее голову себе на грудь, проведу пальцами по
волосам. Представил слишком хорошо. Она будет сопротивляться, потом устанет,
дыхание выровняется, живот прижмется к моему боку. Я смогу касаться ее без грязи, без
приказов, без зрителей. Ложь. В моих руках даже ласка становилась способом удержать.
Я убрал ладонь и ушел в кабинет. В сейфе лежало старое заключение, то, которое я
считал единственным. Рядом — «Беретта», запасной магазин, документы на порт и
фотографии людей, которых еще предстояло похоронить. Я положил новый конверт
поверх старой бумаги. Два анализа. Две даты. Подпись мертвого брата. И правда, которая
могла уничтожить Лину сильнее любого оружия в этом стальном ящике. Я закрыл сейф.
Повернул ключ. За стеной она плакала без звука, а я впервые понял: самое опасное
оружие в моем доме уже заряжено. И пуля в нем предназначалась не врагу.
Глава 7. ЛИНА
Телефон я нашла на второй день.
Не мобильный, не блестящий, не современный, не тот маленький прямоугольник
жизни, который у меня отняли вместе с паспортом и кошельком, а старый, стационарный,
тяжелый, почти музейный аппарат цвета слоновой кости, спрятанный в узкой комнате
между библиотекой и служебной лестницей. Такие телефоны обычно ставят в фильмах в
домах, где люди пьют виски из хрусталя, изменяют супругам в шелковых халатах и звонят
адвокатам после того, как в кабинете кто-то случайно перестал дышать. Он стоял на
маленьком письменном столе под лампой с зеленым абажуром, весь такой приличный,
молчаливый, со скрученным проводом, похожим на свернувшуюся в кольца змею, и мне
хватило одного взгляда, чтобы внутри меня что-то дернулось так резко, будто под ребра
вонзили крюк и потянули вверх.
Связь.
Не свобода. Нет. До свободы было далеко, между мной и ней лежали ворота, люди с
оружием, камеры, фамилия Монтеверде и человек, который умел превращать любое
расстояние в собственность. Но связь — это уже не пустота. Это уже не моя комната, не
безмолвный мрамор, не чужие стены, которые слушают, как я дышу. Это голос. Мамин
голос. Один гудок, второй, третий, и потом ее сонное, встревоженное: «Линочка?» —
потому что в Ростове в это время была ночь, и мама всегда пугалась ночных звонков,
сколько бы лет мне ни было, как будто материнское сердце никогда не подписывало
договор с логикой и продолжало ждать беду у каждой телефонной вибрации.
Я стояла в проеме двери и смотрела на этот аппарат как на нож, который можно
спрятать под подолом. Руки вспотели мгновенно, ладони стали влажными, пальцы —
деревянными, и ребенок внутри меня толкнулся один раз, негромко, но точно, будто
спрашивал: ну? Ты ведь не просто так учила этот дом по шагам, не просто так считала
охрану, не просто так улыбалась Аделаиде, пока она забирала твою жизнь по предметам?
Я прижала ладонь к животу и закрыла глаза на секунду. Нельзя торопиться. В доме
Монтеверде даже стены, вероятно, имели глаза, а если не глаза, то уши, а если не уши,
то хотя бы хозяина, который видел больше, чем нормальный человек имеет право видеть.
Я нашла телефон утром, когда Аделаида принесла новые платья и сообщила, что
доктор рекомендовал прогулки в саду. Рекомендовал. Как мило. В этом доме даже свежий
воздух подавали как лекарство по рецепту, дозированно, под наблюдением и с
разрешения мужчины, который вчера в столовой разнес Леоне лицо об тарелку, а потом
смотрел на меня так, будто кровь на моих пальцах была не случайностью, а началом
какого-то темного обряда между нами. Я не забыла его руку. Не забыла, как он мыл с
меня чужую кровь, как вода бежала по запястьям, как его пальцы удерживали меня не
силой даже, а точностью, и как ребенок толкнулся между нами в тот момент, когда его
ладонь легла на мой живот.
