получат письмо, я уничтожу не тебя. Всю фамилию Валенти. Медленно, чтобы ты успел
узнать о каждом.
— Клянусь, больше ничего нет.
— Теперь я тоже на это надеюсь.
Я забрал конверт и уехал. На вилле было за полночь. Дом затих, но у комнаты Лины
горела тонкая полоса света под дверью. Я шел мимо и услышал ее дыхание. Не плач.
Она не позволяла себе плакать вслух. Короткий вдох, пауза, еще один, слишком
осторожный, будто каждый причинял боль. Потом шепот на русском. Я не разобрал всех
слов, только «малыш», «не отдам» и свое имя, произнесенное так, что у меня заболели
зубы. Дамиано. Не с желанием. С ненавистью. Но ненависть хотя бы оставляла мне
место в ее голове. Я остановился. В кармане лежала бумага, способная раздавить
последние остатки ее брака. Если войду и покажу, Лина узнает: Алессандро был
бесплоден. Алессандро знал. Ребенок не мог быть его. Следующий вопрос приведет к той
ночи. К моим рукам. К ее провалам в памяти. Ко мне. Я мог открыть дверь и положить
правду между нами. Не открыл. Не из милосердия. Я просто хотел еще одну ночь, в
которой она ненавидит меня не за все.
За дверью Лина снова втянула воздух, подавляя всхлип. Моя ладонь легла на ручку. Я
представил, как войду, сяду рядом, положу ее голову себе на грудь, проведу пальцами по
волосам. Представил слишком хорошо. Она будет сопротивляться, потом устанет,
дыхание выровняется, живот прижмется к моему боку. Я смогу касаться ее без грязи, без
приказов, без зрителей. Ложь. В моих руках даже ласка становилась способом удержать.
Я убрал ладонь и ушел в кабинет. В сейфе лежало старое заключение, то, которое я
считал единственным. Рядом — «Беретта», запасной магазин, документы на порт и
фотографии людей, которых еще предстояло похоронить. Я положил новый конверт
поверх старой бумаги. Два анализа. Две даты. Подпись мертвого брата. И правда, которая
могла уничтожить Лину сильнее любого оружия в этом стальном ящике. Я закрыл сейф.
Повернул ключ. За стеной она плакала без звука, а я впервые понял: самое опасное
оружие в моем доме уже заряжено. И пуля в нем предназначалась не врагу.
Глава 7. ЛИНА
Телефон я нашла на второй день.
Не мобильный, не блестящий, не современный, не тот маленький прямоугольник
жизни, который у меня отняли вместе с паспортом и кошельком, а старый, стационарный,
тяжелый, почти музейный аппарат цвета слоновой кости, спрятанный в узкой комнате
между библиотекой и служебной лестницей. Такие телефоны обычно ставят в фильмах в
домах, где люди пьют виски из хрусталя, изменяют супругам в шелковых халатах и звонят
адвокатам после того, как в кабинете кто-то случайно перестал дышать. Он стоял на
маленьком письменном столе под лампой с зеленым абажуром, весь такой приличный,
молчаливый, со скрученным проводом, похожим на свернувшуюся в кольца змею, и мне
хватило одного взгляда, чтобы внутри меня что-то дернулось так резко, будто под ребра
вонзили крюк и потянули вверх.
Связь.
Не свобода. Нет. До свободы было далеко, между мной и ней лежали ворота, люди с
оружием, камеры, фамилия Монтеверде и человек, который умел превращать любое
расстояние в собственность. Но связь — это уже не пустота. Это уже не моя комната, не
безмолвный мрамор, не чужие стены, которые слушают, как я дышу. Это голос. Мамин
голос. Один гудок, второй, третий, и потом ее сонное, встревоженное: «Линочка?» —
потому что в Ростове в это время была ночь, и мама всегда пугалась ночных звонков,
сколько бы лет мне ни было, как будто материнское сердце никогда не подписывало
договор с логикой и продолжало ждать беду у каждой телефонной вибрации.
Я стояла в проеме двери и смотрела на этот аппарат как на нож, который можно
спрятать под подолом. Руки вспотели мгновенно, ладони стали влажными, пальцы —
деревянными, и ребенок внутри меня толкнулся один раз, негромко, но точно, будто
спрашивал: ну? Ты ведь не просто так учила этот дом по шагам, не просто так считала
охрану, не просто так улыбалась Аделаиде, пока она забирала твою жизнь по предметам?
Я прижала ладонь к животу и закрыла глаза на секунду. Нельзя торопиться. В доме
Монтеверде даже стены, вероятно, имели глаза, а если не глаза, то уши, а если не уши,
то хотя бы хозяина, который видел больше, чем нормальный человек имеет право видеть.
Я нашла телефон утром, когда Аделаида принесла новые платья и сообщила, что
доктор рекомендовал прогулки в саду. Рекомендовал. Как мило. В этом доме даже свежий
воздух подавали как лекарство по рецепту, дозированно, под наблюдением и с
разрешения мужчины, который вчера в столовой разнес Леоне лицо об тарелку, а потом
смотрел на меня так, будто кровь на моих пальцах была не случайностью, а началом
какого-то темного обряда между нами. Я не забыла его руку. Не забыла, как он мыл с
меня чужую кровь, как вода бежала по запястьям, как его пальцы удерживали меня не
силой даже, а точностью, и как ребенок толкнулся между нами в тот момент, когда его
ладонь легла на мой живот.
Его ладонь.
Господи, как я ненавидела себя за то, что помнила не только ужас. Я помнила вес.
Тепло. То, как его большая рука накрыла меня почти целиком, как под ней на секунду
стало тихо, не безопасно — нет, с Дамиано Монтеверде безопасность была тем же
словом, что и ошейник, только отполированным до блеска, — а тихо. Будто весь мой
внутренний вой сорвался в глухую яму и не успел выбраться обратно. Я ненавидела это
воспоминание так сильно, что от него мутило. Потому что правильная женщина,
нормальная женщина, вдова, беременная, запертая в доме мафии, должна помнить
только страх. Только отвращение. Только желание вырвать у него сердце и показать ему,
как выглядит орган, которого у него никогда не было. А я помнила еще и его запах у своей
шеи, и низкий голос возле уха, и то, как мое тело сжималось от близости, как предатель,
уже подписавший капитуляцию, пока разум еще махал порванным флагом.
Поэтому я улыбнулась Аделаиде, взяла платья, сказала по-итальянски, что мне нужно
немного пройтись, и позволила ей поверить, будто послушная русская вдова наконец
начала смиряться с режимом. Она поверила не полностью — у таких женщин вера всегда
стоит на подножке подозрения, — но дверь оставила открытой. Охранника у порога
больше не было. Дамиано убрал его, и это почему-то бесило сильнее, чем если бы
оставил. Потому что каждый подарок от него имел шипы. Убрал человека — оставил
камеру. Дал воздух — оставил стены. Разрешил выйти — оставил вокруг меня невидимый
круг, за который никто не переступал, но все знали, где он начерчен.
Я шла медленно. Не потому что слабость еще тянула из меня силы, хотя тянула; тело
было ватным, сердце иногда билось слишком быстро, в ушах звенело, а ноги к вечеру
наливались тяжестью, будто я носила не ребенка, а целый маленький мир, который с
каждым днем требовал все больше крови, железа, воздуха и моей веры. Я шла медленно
потому, что в этом доме спешка была признанием намерения. Спешат те, кто бежит. А я
пока не бежала. Я осматривала поле боя.
Библиотека оказалась почти пустой. Высокие стеллажи, темное дерево, лестница на
колесиках, книги на трех языках, запах старой бумаги, кожи и пыли, которую не могла
победить даже идеальная прислуга Монтеверде. Я прошла вдоль стеллажей, провела
пальцами по корешкам, на секунду задержалась у русских книг — Толстой, Достоевский,
Набоков в дорогих изданиях, будто кто-то когда-то купил Россию в кожаном переплете и
поставил на полку между французской поэзией и юридическими справочниками. Смешно.
Унизительно смешно. Моя страна здесь была декоративной. Моя жизнь — тоже.
Комната с телефоном находилась за тяжелой портьерой. Случайно ее не заметишь. Я
