заметила. Потому что за три года с Алессандро научилась смотреть туда, куда не смотрят
женщины, которым отвели роль красивого приложения к фамилии: в щели между
шторами, на ключи у пояса прислуги, на отражения в стекле, на двери без табличек, на
провода, идущие вдоль плинтуса. Внутри никого не было. Только стол, лампа, телефон,
маленькая записная книжка в кожаной обложке и пепельница, чистая, пустая, но
пахнущая табаком. Его табаком. Я узнала этот запах сразу, как узнают яд, однажды
попавший в кровь.
Я закрыла дверь. Не до щелчка, оставила тонкую щель. Потом подошла к столу и
подняла трубку.
Гудок был.
Такой обычный, ровный, скучный звук, что у меня едва не подогнулись колени. Я
вцепилась свободной рукой в край стола, наклонилась вперед и зажмурилась, потому что
если сейчас расплачусь, то не наберу номер, а я должна набрать, должна, пока кто-то не
вошел, пока система не моргнула, пока Дамиано не почувствовал своим проклятым
звериным чутьем, что одна из его стен дала трещину. Мамин номер я помнила наизусть.
Сначала российский код, потом город, потом цифры, которые когда-то казались
бытовыми, неважными, просто набором, а теперь стали молитвой, выцарапанной из
памяти ногтями.
Первый гудок.
Я перестала дышать.
Второй.
Горло сжалось так, что стало больно глотать. Перед глазами вдруг вспыхнула наша
кухня в Ростове: клеенка с лимонами, мамина чашка с отколотой ручкой, окно, на котором
она выращивала зеленый лук в стакане, старый радиоприемник, запах жареного лука,
дешевый крем для рук, ее ладони — мягкие, теплые, с тонкими венами. Я вдруг поняла,
что не помню, когда последний раз касалась этих ладоней. Не помню точного дня. Не
помню, во что была одета мама, когда мы прощались. Не помню, обняла ли я ее
достаточно крепко, или торопилась, потому что Алессандро ждал в машине и
раздражался, когда моя русская жизнь слишком долго цеплялась за его итальянское
расписание.
Третий гудок.
Щелчок.
— Алло? — хрипло, сонно, далеко, так далеко, что меня разорвало изнутри.
— Мама, — выдохнула я.
И больше ничего не смогла. Одно слово вырвалось из меня не голосом даже, а
кровью, как будто все, что я держала эти дни — похороны, Изабеллу, Дамиано, отнятые
документы, страх за ребенка, эту роскошную осаду, в которой меня называли синьорой,
пока запирали, — все это поднялось к горлу и встало там комом, большим, живым,
пульсирующим. Я зажала рот ладонью, но поздно. Всхлип все равно просочился между
пальцев.
— Лина? Лина, девочка? Господи, что случилось? Ты плачешь? Где ты?
Я открыла рот. Хотела сказать: мама, они забрали паспорт. Мама, Алессандро умер.
Мама, я беременна, и они хотят забрать моего ребенка. Мама, здесь человек, который
смотрит на меня так, будто уже знает, как я звучу, когда ломаюсь. Мама, я боюсь не только
его силы, я боюсь того, что со мной происходит рядом с ним. Хотела сказать все сразу,
захлебнуться, вывалить правду на эту тонкую телефонную нить, чтобы она полетела
через страны, через границы, через чужие законы и упала маме в руки тяжелым,
кровавым комком.
Не успела.
Дверь распахнулась без стука.
Охранник вошел первым. Тот самый Марко, высокий, широкоплечий, с лицом
человека, которому платят не за мысли, а за отсутствие сомнений. Он увидел трубку у
моего уха и изменился мгновенно: не испугался, нет, такие не пугаются женщин, они
пугаются только начальства, но тело собралось, рука дернулась к наушнику, и в этом
движении я увидела весь дом Монтеверде — быстрый, обученный, безжалостный.
— Синьора, положите трубку.
Я отступила на шаг и вцепилась в провод.
— Не подходи.
— Синьора...
— Я сказала, не подходи!
В трубке мама почти кричала мое имя. «Лина! Лина, что происходит? Кто там? Ответь
мне!» Ее голос бился о мое ухо, как птица о стекло, и от этого я обезумела окончательно.
Не красиво, не трагично, не как героини в книгах, которые плачут так, что у них только
ресницы дрожат. Нет. Во мне что-то треснуло грубо, некрасиво, по-живому. Я схватила
тяжелую пепельницу со стола и подняла ее перед собой.
— Еще шаг, и я разобью тебе лицо.
Марко остановился. Не из страха за лицо. Из расчета. Беременная женщина с
пепельницей — плохая картинка для отчета, особенно если хозяин дома потом спросит,
почему у нее снова стресс, почему давление, почему руки дрожат. Я это видела. Я
научилась читать мужчин, которые служат чужой власти: они всегда думают не о морали,
а о последствиях для себя.
— Лина! — мамин голос сорвался. — Лина, ответь!
— Мама, — я всхлипнула, прижимая трубку сильнее. — Мама, слушай...
Марко шагнул.
Я бросила пепельницу.
Она ударилась о стену рядом с его головой и разлетелась на тяжелые стеклянные
осколки. Один вспорол ему щеку тонкой красной линией. Он выругался, и в тот же миг в
комнате стало холодно. Не от воздуха. От тишины, которая вошла раньше него.
Дамиано появился на пороге так быстро, будто действительно почувствовал. Не
услышал сигнал охраны, не получил сообщение, не увидел на камере. Почувствовал. Как
чувствуют пожар за стеной, кровь в воде, чужую руку на своем горле. Он стоял в темном
костюме без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, и его лицо было
спокойным до ужаса, но это спокойствие не имело ничего общего с миром. Так выглядит
море за секунду до того, как оно забирает берег.
— Выйди, — сказал он Марко.
— Синьор, она...
— Выйди.
Марко вышел. Дверь закрылась. Мамин голос все еще рвался из трубки, маленький,
далекий, обезумевший.
— Лина? Лина, кто это? Где ты?
Я смотрела на Дамиано и не могла опустить трубку. Он не двигался несколько секунд.
Просто смотрел. На мое лицо, на трубку, на провод, на осколки, на тонкую кровь на полу,
оставленную Марко, потом снова на меня. В его глазах не было ярости. Вот что было
хуже всего. Ярость можно пережить, на нее можно ответить, ее можно ударить. А в нем
было решение. Тихое, страшное, уже принятое.
— Положи трубку, Лина.
— Нет.
— Сейчас.
— Пошел к черту.
Он медленно закрыл глаза. На одну секунду. Когда открыл, я поняла, что если бы в
