Его ладонь.
Господи, как я ненавидела себя за то, что помнила не только ужас. Я помнила вес.
Тепло. То, как его большая рука накрыла меня почти целиком, как под ней на секунду
стало тихо, не безопасно — нет, с Дамиано Монтеверде безопасность была тем же
словом, что и ошейник, только отполированным до блеска, — а тихо. Будто весь мой
внутренний вой сорвался в глухую яму и не успел выбраться обратно. Я ненавидела это
воспоминание так сильно, что от него мутило. Потому что правильная женщина,
нормальная женщина, вдова, беременная, запертая в доме мафии, должна помнить
только страх. Только отвращение. Только желание вырвать у него сердце и показать ему,
как выглядит орган, которого у него никогда не было. А я помнила еще и его запах у своей
шеи, и низкий голос возле уха, и то, как мое тело сжималось от близости, как предатель,
уже подписавший капитуляцию, пока разум еще махал порванным флагом.
Поэтому я улыбнулась Аделаиде, взяла платья, сказала по-итальянски, что мне нужно
немного пройтись, и позволила ей поверить, будто послушная русская вдова наконец
начала смиряться с режимом. Она поверила не полностью — у таких женщин вера всегда
стоит на подножке подозрения, — но дверь оставила открытой. Охранника у порога
больше не было. Дамиано убрал его, и это почему-то бесило сильнее, чем если бы
оставил. Потому что каждый подарок от него имел шипы. Убрал человека — оставил
камеру. Дал воздух — оставил стены. Разрешил выйти — оставил вокруг меня невидимый
круг, за который никто не переступал, но все знали, где он начерчен.
Я шла медленно. Не потому что слабость еще тянула из меня силы, хотя тянула; тело
было ватным, сердце иногда билось слишком быстро, в ушах звенело, а ноги к вечеру
наливались тяжестью, будто я носила не ребенка, а целый маленький мир, который с
каждым днем требовал все больше крови, железа, воздуха и моей веры. Я шла медленно
потому, что в этом доме спешка была признанием намерения. Спешат те, кто бежит. А я
пока не бежала. Я осматривала поле боя.
Библиотека оказалась почти пустой. Высокие стеллажи, темное дерево, лестница на
колесиках, книги на трех языках, запах старой бумаги, кожи и пыли, которую не могла
победить даже идеальная прислуга Монтеверде. Я прошла вдоль стеллажей, провела
пальцами по корешкам, на секунду задержалась у русских книг — Толстой, Достоевский,
Набоков в дорогих изданиях, будто кто-то когда-то купил Россию в кожаном переплете и
поставил на полку между французской поэзией и юридическими справочниками. Смешно.
Унизительно смешно. Моя страна здесь была декоративной. Моя жизнь — тоже.
Комната с телефоном находилась за тяжелой портьерой. Случайно ее не заметишь. Я
заметила. Потому что за три года с Алессандро научилась смотреть туда, куда не смотрят
женщины, которым отвели роль красивого приложения к фамилии: в щели между
шторами, на ключи у пояса прислуги, на отражения в стекле, на двери без табличек, на
провода, идущие вдоль плинтуса. Внутри никого не было. Только стол, лампа, телефон,
маленькая записная книжка в кожаной обложке и пепельница, чистая, пустая, но
пахнущая табаком. Его табаком. Я узнала этот запах сразу, как узнают яд, однажды
попавший в кровь.
Я закрыла дверь. Не до щелчка, оставила тонкую щель. Потом подошла к столу и
подняла трубку.
Гудок был.
Такой обычный, ровный, скучный звук, что у меня едва не подогнулись колени. Я
вцепилась свободной рукой в край стола, наклонилась вперед и зажмурилась, потому что
если сейчас расплачусь, то не наберу номер, а я должна набрать, должна, пока кто-то не
вошел, пока система не моргнула, пока Дамиано не почувствовал своим проклятым
звериным чутьем, что одна из его стен дала трещину. Мамин номер я помнила наизусть.
Сначала российский код, потом город, потом цифры, которые когда-то казались
бытовыми, неважными, просто набором, а теперь стали молитвой, выцарапанной из
памяти ногтями.
Первый гудок.
Я перестала дышать.
Второй.
Горло сжалось так, что стало больно глотать. Перед глазами вдруг вспыхнула наша
кухня в Ростове: клеенка с лимонами, мамина чашка с отколотой ручкой, окно, на котором
она выращивала зеленый лук в стакане, старый радиоприемник, запах жареного лука,
дешевый крем для рук, ее ладони — мягкие, теплые, с тонкими венами. Я вдруг поняла,
что не помню, когда последний раз касалась этих ладоней. Не помню точного дня. Не
помню, во что была одета мама, когда мы прощались. Не помню, обняла ли я ее
достаточно крепко, или торопилась, потому что Алессандро ждал в машине и
раздражался, когда моя русская жизнь слишком долго цеплялась за его итальянское
расписание.
Третий гудок.
Щелчок.
— Алло? — хрипло, сонно, далеко, так далеко, что меня разорвало изнутри.
— Мама, — выдохнула я.
И больше ничего не смогла. Одно слово вырвалось из меня не голосом даже, а
кровью, как будто все, что я держала эти дни — похороны, Изабеллу, Дамиано, отнятые
документы, страх за ребенка, эту роскошную осаду, в которой меня называли синьорой,
пока запирали, — все это поднялось к горлу и встало там комом, большим, живым,
пульсирующим. Я зажала рот ладонью, но поздно. Всхлип все равно просочился между
пальцев.
— Лина? Лина, девочка? Господи, что случилось? Ты плачешь? Где ты?
Я открыла рот. Хотела сказать: мама, они забрали паспорт. Мама, Алессандро умер.
Мама, я беременна, и они хотят забрать моего ребенка. Мама, здесь человек, который
смотрит на меня так, будто уже знает, как я звучу, когда ломаюсь. Мама, я боюсь не только
его силы, я боюсь того, что со мной происходит рядом с ним. Хотела сказать все сразу,
захлебнуться, вывалить правду на эту тонкую телефонную нить, чтобы она полетела
через страны, через границы, через чужие законы и упала маме в руки тяжелым,
кровавым комком.
Не успела.
Дверь распахнулась без стука.
Охранник вошел первым. Тот самый Марко, высокий, широкоплечий, с лицом
человека, которому платят не за мысли, а за отсутствие сомнений. Он увидел трубку у
моего уха и изменился мгновенно: не испугался, нет, такие не пугаются женщин, они
пугаются только начальства, но тело собралось, рука дернулась к наушнику, и в этом
движении я увидела весь дом Монтеверде — быстрый, обученный, безжалостный.
— Синьора, положите трубку.
Я отступила на шаг и вцепилась в провод.
— Не подходи.
— Синьора...
— Я сказала, не подходи!
В трубке мама почти кричала мое имя. «Лина! Лина, что происходит? Кто там? Ответь
мне!» Ее голос бился о мое ухо, как птица о стекло, и от этого я обезумела окончательно.
Не красиво, не трагично, не как героини в книгах, которые плачут так, что у них только
ресницы дрожат. Нет. Во мне что-то треснуло грубо, некрасиво, по-живому. Я схватила
тяжелую пепельницу со стола и подняла ее перед собой.
— Еще шаг, и я разобью тебе лицо.
