Может быть, не решилась признать, что не хочет забирать. Я медленно поднял ее кисть.
Не к губам — я не целовал пальцы, не превращал кровь в дешевый символ. Просто
прижал ее ладонь к своей груди, поверх рубашки, туда, где сердце билось тяжелее
обычного.
— Чувствуешь?
Ее пальцы дрогнули.
— Что?
— То, чего, по мнению моей семьи, у меня нет.
— Сердце?
— Проблему.
— Я ваша проблема?
— Самая дорогая.
Она сглотнула. Ее ладонь оставалась на моей груди, и я чувствовал тепло сквозь
ткань, каждую фалангу, слабое давление ногтей. Если бы сдвинулся на полшага, моя
эрекция прижалась бы к ее пояснице. Если бы наклонился, губы легли бы на шею в том
месте, где под кожей бился пульс. Если бы провел ладонью вниз, по животу, под его
тяжесть, и еще ниже, между бедер, я бы узнал, насколько честно ее тело отвечает на мой
голос. Я не сделал ничего. Только смотрел на нее в зеркале и позволял понять, что мог
бы. Это было грязнее прикосновения. Воображение всегда знает самые опасные места.
— Вы специально, — прошептала она.
— Что?
— Стоите так.
— Как?
— Близко.
— Я еще далеко, vedova.
Ее ресницы дрогнули. Я наклонился к уху, не касаясь волос губами.
— Когда буду близко, ты не перепутаешь.
— Самоуверенный ублюдок.
— Наконец-то комплимент.
— Я вас ненавижу.
— Знаю.
— И никогда не позволю...
— Не обещай того, что твое тело уже ставит под сомнение.
Она развернулась так быстро, что живот коснулся меня прежде, чем мы оба успели
отступить. Мой ребенок оказался между нами. Не метафора. Не идея. Теплая округлость
под красной тканью прижалась к моему животу, и внутри произошло движение — слабый,
но отчетливый толчок. Я замер. Лина тоже. Ее глаза расширились. Ребенок толкнулся еще
раз, прямо туда, где мое тело соприкасалось с ее. Все похотливые мысли исчезли не
потому, что я стал лучше. Их смело чем-то более сильным и более страшным.
Осознанием плоти. Моей крови. Жизни, которую я создал в женщине, не имевшей
понятия, кто именно оставил ее там. Рука сама легла на ее живот. Лина не успела
остановить. Под ладонью было тепло. Ткань натянулась, ребенок снова шевельнулся, и
меня ударило изнутри с такой силой, что на секунду я перестал слышать. Порты, деньги,
убийства, фамилия, мать, мертвый брат — все стало шумом за толстой стеной. Остались
ее живот под моей рукой и невозможная мысль: он знает меня.
— Уберите, — сказала Лина.
Я убрал ладонь сразу. Но слишком поздно. Она увидела мое лицо. Я понял по тому,
как смягчились ее глаза. Всего на секунду. Жалость или удивление, не знаю. Любое из них
было невыносимо.
— Никогда так на меня не смотри, — произнес я.
— Как?
— Будто во мне осталось что-то, что можно спасти.
Я вышел прежде, чем она ответила. На улице ждал дождь. Доктор Этторе Валенти
жил в сорока километрах от виллы, в маленьком доме над морем, купленном на деньги
Монтеверде за молчание. Восемь лет назад именно он поставил Алессандро диагноз. Я
забрал результаты, уничтожил записи в клинике, перевел медсестру в Швейцарию и
объяснил Валенти, что некоторые болезни опаснее для врача, чем для пациента. С тех
пор мы не виделись. Сегодня утром он позвонил сам. «У меня осталось кое-что, синьор
Монтеверде. После смерти вашего брата я считаю, что вы должны знать». Люди не звонят
мне с такой фразой, если хотят спокойно состариться. Когда я приехал, Валенти стоял в
гостиной в домашнем кардигане и держал стакан воды двумя руками. Семьдесят один
год. Белые волосы. Печень больная. Один сын в Милане, внучка учится в Париже. Я знал
о нем все, включая пароль от банковского счета и имя женщины, с которой он изменял
жене в девяносто восьмом.
— Вы пришли один, — сказал он.
— Тебя это успокаивает?
— Нет.
— Значит, старость не лишила тебя разума.
Он указал на кресло. Я остался стоять.
— Где бумаги?
— Сначала вы должны выслушать.
— Ты путаешь условия с последними желаниями.
Валенти поставил стакан. Вода выплеснулась ему на пальцы.
— Диагноз Алессандро не изменился. Азооспермия была необратимой. Вы знали это.
— Ради этой новости ты вытащил меня ночью?
— Нет. Ради того, что он знал тоже.
В комнате стало тихо. За окном море било в камни. Медленно, равнодушно, с той
древней уверенностью, которой обладают только стихии и очень старые враги.
— Повтори.
— Ваш брат узнал. Через несколько лет после первого обследования. Он пришел ко мне
сам. Сказал, что хочет повторить анализы перед тем, как они с женой начнут планировать
ребенка.
— Когда?
— Семь месяцев назад.
За месяц до того, как Лина забеременела. Я подошел к Валенти. Он отступил, но за
спиной был стол.
— Ты сделал анализ?
— Дважды. Результат тот же. Полное отсутствие живых сперматозоидов. Естественное
зачатие исключено.
— И ты сообщил ему.
— Да.
— Почему я не узнал?
Старик побледнел.
— Он заплатил за молчание.
Я засмеялся. Один раз. Без веселья.
— Моими деньгами?
— Синьор...
— Мой брат купил у моего врача молчание на мои деньги, а ты решил, что это сделка?
Я взял его за горло. Не сильно. Пока. Большой палец лег под челюсть, остальные
сомкнулись на затылке. Валенти захрипел, пальцы вцепились в мой рукав.
