Марко остановился. Не из страха за лицо. Из расчета. Беременная женщина с
пепельницей — плохая картинка для отчета, особенно если хозяин дома потом спросит,
почему у нее снова стресс, почему давление, почему руки дрожат. Я это видела. Я
научилась читать мужчин, которые служат чужой власти: они всегда думают не о морали,
а о последствиях для себя.
— Лина! — мамин голос сорвался. — Лина, ответь!
— Мама, — я всхлипнула, прижимая трубку сильнее. — Мама, слушай...
Марко шагнул.
Я бросила пепельницу.
Она ударилась о стену рядом с его головой и разлетелась на тяжелые стеклянные
осколки. Один вспорол ему щеку тонкой красной линией. Он выругался, и в тот же миг в
комнате стало холодно. Не от воздуха. От тишины, которая вошла раньше него.
Дамиано появился на пороге так быстро, будто действительно почувствовал. Не
услышал сигнал охраны, не получил сообщение, не увидел на камере. Почувствовал. Как
чувствуют пожар за стеной, кровь в воде, чужую руку на своем горле. Он стоял в темном
костюме без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, и его лицо было
спокойным до ужаса, но это спокойствие не имело ничего общего с миром. Так выглядит
море за секунду до того, как оно забирает берег.
— Выйди, — сказал он Марко.
— Синьор, она...
— Выйди.
Марко вышел. Дверь закрылась. Мамин голос все еще рвался из трубки, маленький,
далекий, обезумевший.
— Лина? Лина, кто это? Где ты?
Я смотрела на Дамиано и не могла опустить трубку. Он не двигался несколько секунд.
Просто смотрел. На мое лицо, на трубку, на провод, на осколки, на тонкую кровь на полу,
оставленную Марко, потом снова на меня. В его глазах не было ярости. Вот что было
хуже всего. Ярость можно пережить, на нее можно ответить, ее можно ударить. А в нем
было решение. Тихое, страшное, уже принятое.
— Положи трубку, Лина.
— Нет.
— Сейчас.
— Пошел к черту.
Он медленно закрыл глаза. На одну секунду. Когда открыл, я поняла, что если бы в
комнате был кто-то еще, этот кто-то перестал бы быть проблемой уже на первом вдохе.
Но я была одна. Беременная. С его ребенком. С его тайной в животе, о которой я еще не
знала, но которую, наверное, мое тело чувствовало раньше меня, потому что ребенок
вдруг затих так резко, будто тоже вслушался.
— Мама, — сказала я в трубку, не отводя взгляда от Дамиано. — Если связь оборвется...
Он шагнул.
Я отступила.
Стол уперся мне в бедро. Бежать было некуда. Телефонный провод натянулся между
аппаратом и моей рукой, черной витой петлей на светлой столешнице, и Дамиано
посмотрел на него с таким выражением, будто решал, что проще: вырвать провод из
стены или вырвать саму стену. Потом подошел. Медленно. Не броском. Не как мужчина,
которому нужно физически отобрать трубку. Как человек, который позволяет тебе увидеть
неизбежность заранее, чтобы ты успела возненавидеть каждую секунду ее приближения.
— Не трогайте меня.
Он остановился в полушаге.
Моя грудь вздымалась так часто, что ткань платья липла к коже. Я чувствовала
собственные соски, затвердевшие от страха, от холода, от него, от этой проклятой
близости, и ненавидела их, ненавидела грудь, живот, бедра, рот, все тело, которое опять
становилось слишком живым в момент, когда должно было окаменеть. У Дамиано взгляд
опустился на секунду. Не грубо. Хуже. Точно. Он заметил все. Как всегда. Каждую дрожь,
каждый вдох, каждую маленькую сдачу, которую я не подписывала, но тело оформляло за
моей спиной.
— Я не трогаю, — сказал он.
И это было правдой. Его рука поднялась не ко мне, а к проводу. Пальцы сомкнулись на
витом шнуре, потянули. Трубка дернулась в моей ладони. Мамин голос вспыхнул в ухе:
— Лина!
— Не смейте, — прошептала я.
— Уже.
Он выдернул провод из аппарата.
Связь умерла. Не с драмой, не с треском, не с музыкой, а коротким сухим щелчком.
Просто щелк — и мамы больше не было. Не было ее кухни, ее рук, ее испуганного голоса.
Только я, Дамиано, мертвый телефон и мой собственный крик, который родился где-то
под диафрагмой, поднялся вверх и застрял, потому что я не могла кричать. Если закричу
— он победит. Если разрыдаюсь — он победит. Если упаду — он победит. И от этой мысли
я сделала единственное, на что еще была способна: ударила его.
Ладонью по лицу.
Звук получился звонкий, почти красивый. Его голова повернулась на несколько
сантиметров. На щеке тут же проступил мой след — красный, неровный, живой. Я
замерла с поднятой рукой, дыша ртом, чувствуя, как ладонь горит, как сердце лупит в
ребра, как ребенок снова шевельнулся внутри, будто от толчка. Дамиано медленно
повернул лицо обратно.
— Еще раз, — сказал он тихо, — и я начну думать, что тебе нравится проверять,
насколько я терпелив.
— А вы начните думать, что я вас ненавижу. Для разнообразия.
— Я не сомневался.
— Тогда почему вы все еще здесь?
Он усмехнулся одним уголком губ. От этой усмешки у меня пересохло во рту так резко,
будто язык обсыпали пеплом. Она была не веселой, не красивой, не человеческой. В ней
было что-то неприличное, голодное, слишком уверенное. Мужчина, которому только что
дали пощечину, должен разозлиться. Дамиано выглядел так, будто я не ударила его, а
коснулась. И от этого меня прошило жаром до самого низа живота, грязным,
невозможным, предательским. Соски ныли под тканью, белье стало влажнее, чем секунду
назад, и я так сильно возненавидела эту физику, что захотелось ударить его снова — уже
не за телефон, а за то, что мое тело отвечало ему быстрее, чем моя ярость.
— Потому что ненависть держит крепче благодарности, vedova.
— Не называйте меня так.
— Вдовой?
— Так.
— Почему? Напоминает, кому ты принадлежала?
— Я никому не принадлежала.
— Лжешь.
Он сказал это почти ласково. Почти. Но в этом «лжешь» была не нежность, а нож под
шелком. Я сжала пальцы в кулаки.
— Вы не знаете обо мне ничего.
— Я знаю, что ты врешь, когда боишься. Знаю, что злишься сильнее, когда хочешь
спрятаться. Знаю, что перед тем как заплакать, ты кусаешь внутреннюю сторону щеки.
