комнате был кто-то еще, этот кто-то перестал бы быть проблемой уже на первом вдохе.
Но я была одна. Беременная. С его ребенком. С его тайной в животе, о которой я еще не
знала, но которую, наверное, мое тело чувствовало раньше меня, потому что ребенок
вдруг затих так резко, будто тоже вслушался.
— Мама, — сказала я в трубку, не отводя взгляда от Дамиано. — Если связь оборвется...
Он шагнул.
Я отступила.
Стол уперся мне в бедро. Бежать было некуда. Телефонный провод натянулся между
аппаратом и моей рукой, черной витой петлей на светлой столешнице, и Дамиано
посмотрел на него с таким выражением, будто решал, что проще: вырвать провод из
стены или вырвать саму стену. Потом подошел. Медленно. Не броском. Не как мужчина,
которому нужно физически отобрать трубку. Как человек, который позволяет тебе увидеть
неизбежность заранее, чтобы ты успела возненавидеть каждую секунду ее приближения.
— Не трогайте меня.
Он остановился в полушаге.
Моя грудь вздымалась так часто, что ткань платья липла к коже. Я чувствовала
собственные соски, затвердевшие от страха, от холода, от него, от этой проклятой
близости, и ненавидела их, ненавидела грудь, живот, бедра, рот, все тело, которое опять
становилось слишком живым в момент, когда должно было окаменеть. У Дамиано взгляд
опустился на секунду. Не грубо. Хуже. Точно. Он заметил все. Как всегда. Каждую дрожь,
каждый вдох, каждую маленькую сдачу, которую я не подписывала, но тело оформляло за
моей спиной.
— Я не трогаю, — сказал он.
И это было правдой. Его рука поднялась не ко мне, а к проводу. Пальцы сомкнулись на
витом шнуре, потянули. Трубка дернулась в моей ладони. Мамин голос вспыхнул в ухе:
— Лина!
— Не смейте, — прошептала я.
— Уже.
Он выдернул провод из аппарата.
Связь умерла. Не с драмой, не с треском, не с музыкой, а коротким сухим щелчком.
Просто щелк — и мамы больше не было. Не было ее кухни, ее рук, ее испуганного голоса.
Только я, Дамиано, мертвый телефон и мой собственный крик, который родился где-то
под диафрагмой, поднялся вверх и застрял, потому что я не могла кричать. Если закричу
— он победит. Если разрыдаюсь — он победит. Если упаду — он победит. И от этой мысли
я сделала единственное, на что еще была способна: ударила его.
Ладонью по лицу.
Звук получился звонкий, почти красивый. Его голова повернулась на несколько
сантиметров. На щеке тут же проступил мой след — красный, неровный, живой. Я
замерла с поднятой рукой, дыша ртом, чувствуя, как ладонь горит, как сердце лупит в
ребра, как ребенок снова шевельнулся внутри, будто от толчка. Дамиано медленно
повернул лицо обратно.
— Еще раз, — сказал он тихо, — и я начну думать, что тебе нравится проверять,
насколько я терпелив.
— А вы начните думать, что я вас ненавижу. Для разнообразия.
— Я не сомневался.
— Тогда почему вы все еще здесь?
Он усмехнулся одним уголком губ. От этой усмешки у меня пересохло во рту так резко,
будто язык обсыпали пеплом. Она была не веселой, не красивой, не человеческой. В ней
было что-то неприличное, голодное, слишком уверенное. Мужчина, которому только что
дали пощечину, должен разозлиться. Дамиано выглядел так, будто я не ударила его, а
коснулась. И от этого меня прошило жаром до самого низа живота, грязным,
невозможным, предательским. Соски ныли под тканью, белье стало влажнее, чем секунду
назад, и я так сильно возненавидела эту физику, что захотелось ударить его снова — уже
не за телефон, а за то, что мое тело отвечало ему быстрее, чем моя ярость.
— Потому что ненависть держит крепче благодарности, vedova.
— Не называйте меня так.
— Вдовой?
— Так.
— Почему? Напоминает, кому ты принадлежала?
— Я никому не принадлежала.
— Лжешь.
Он сказал это почти ласково. Почти. Но в этом «лжешь» была не нежность, а нож под
шелком. Я сжала пальцы в кулаки.
— Вы не знаете обо мне ничего.
— Я знаю, что ты врешь, когда боишься. Знаю, что злишься сильнее, когда хочешь
спрятаться. Знаю, что перед тем как заплакать, ты кусаешь внутреннюю сторону щеки.
Знаю, что сейчас у тебя во рту вкус крови.
Я вздрогнула. Потому что он был прав. Я действительно прокусила щеку и
почувствовала металлическую горечь только теперь, когда он сказал. Дамиано сделал
еще один шаг. Я отступила, но позади была дверь. Не та, через которую он вошел, а
боковая, узкая, ведущая в библиотеку. Спиной я уперлась в дерево, и он остановился
передо мной, не касаясь. Его рука легла на косяк возле моей головы. Не на плечо. Не на
горло. Не на талию. На косяк. И этого оказалось достаточно, чтобы воздух вокруг меня
стал его.
Запах дорогого табака, холодной кожи, кофе и мужского тела накрыл меня густой
волной. Я попыталась вдохнуть через рот, но стало только хуже: я будто попробовала его
на вкус. Горький, темный, наглый. Непозволительный. У меня закружилась голова, и я не
знала, от анемии, от страха или от того, что между нашими телами осталось так мало
пространства, что мой живот почти касался его рубашки. Почти. Это «почти» было пыткой.
Хуже прикосновения. Потому что прикосновение можно было бы осудить, оттолкнуть,
назвать насилием, а здесь не было ничего. Только расстояние, в котором мое тело
сходило с ума само.
— Вы отняли у меня единственный звонок, — сказала я, и голос предательски дрогнул на
последнем слове. — Единственный.
— Я не позволю тебе втянуть мать в это.
— В это? — Я засмеялась. Хрипло, некрасиво. — В мою жизнь? В мою беременность? В
то, что вы держите меня здесь без документов?
— В войну.
— Я не просила вашей войны.
— А она не спрашивает, кого брать.
— Как удобно. Вы называете войной все, что помогает вам быть мерзавцем.
Его взгляд потемнел. Вот теперь я попала. Почувствовала это кожей, до того как
поняла головой. Дамиано наклонился чуть ближе, и его голос оказался у моего виска,
низкий, глухой, едва слышный, от него мелкие волосы на шее поднялись, а колени
предательски ослабли.
— Если бы я был просто мерзавцем, Лина, твоя мать уже знала бы, где ты. Ей прислали
бы фотографии твоей комнаты, расписание врачей, твои подписи на документах, которых
ты не помнишь, и она бы сама умоляла тебя сидеть тихо, потому что в противном случае
на ее лестничной клетке однажды появился бы человек, который очень вежливо объяснил
бы ей цену материнской паники. Я не делаю этого. Пока. Не заставляй меня становиться
