Знаю, что сейчас у тебя во рту вкус крови.
Я вздрогнула. Потому что он был прав. Я действительно прокусила щеку и
почувствовала металлическую горечь только теперь, когда он сказал. Дамиано сделал
еще один шаг. Я отступила, но позади была дверь. Не та, через которую он вошел, а
боковая, узкая, ведущая в библиотеку. Спиной я уперлась в дерево, и он остановился
передо мной, не касаясь. Его рука легла на косяк возле моей головы. Не на плечо. Не на
горло. Не на талию. На косяк. И этого оказалось достаточно, чтобы воздух вокруг меня
стал его.
Запах дорогого табака, холодной кожи, кофе и мужского тела накрыл меня густой
волной. Я попыталась вдохнуть через рот, но стало только хуже: я будто попробовала его
на вкус. Горький, темный, наглый. Непозволительный. У меня закружилась голова, и я не
знала, от анемии, от страха или от того, что между нашими телами осталось так мало
пространства, что мой живот почти касался его рубашки. Почти. Это «почти» было пыткой.
Хуже прикосновения. Потому что прикосновение можно было бы осудить, оттолкнуть,
назвать насилием, а здесь не было ничего. Только расстояние, в котором мое тело
сходило с ума само.
— Вы отняли у меня единственный звонок, — сказала я, и голос предательски дрогнул на
последнем слове. — Единственный.
— Я не позволю тебе втянуть мать в это.
— В это? — Я засмеялась. Хрипло, некрасиво. — В мою жизнь? В мою беременность? В
то, что вы держите меня здесь без документов?
— В войну.
— Я не просила вашей войны.
— А она не спрашивает, кого брать.
— Как удобно. Вы называете войной все, что помогает вам быть мерзавцем.
Его взгляд потемнел. Вот теперь я попала. Почувствовала это кожей, до того как
поняла головой. Дамиано наклонился чуть ближе, и его голос оказался у моего виска,
низкий, глухой, едва слышный, от него мелкие волосы на шее поднялись, а колени
предательски ослабли.
— Если бы я был просто мерзавцем, Лина, твоя мать уже знала бы, где ты. Ей прислали
бы фотографии твоей комнаты, расписание врачей, твои подписи на документах, которых
ты не помнишь, и она бы сама умоляла тебя сидеть тихо, потому что в противном случае
на ее лестничной клетке однажды появился бы человек, который очень вежливо объяснил
бы ей цену материнской паники. Я не делаю этого. Пока. Не заставляй меня становиться
честнее.
Меня затошнило. Не от беременности. От него. От того, как спокойно он говорил о
моей матери, о лестничной клетке, о человеке, который может прийти в Ростове просто
потому, что Дамиано Монтеверде решил закрыть мне рот. И одновременно — Господи,
одновременно — от его голоса у виска меня вело куда-то вниз, в темное, стыдное место,
где страх и желание перепутывались так плотно, что я уже не могла отделить одно от
другого. Я хотела ударить его снова. И хотела, чтобы он еще на сантиметр наклонился
ближе. Хотела сбежать. И хотела узнать, что будет, если не сбегу.
— Вы чудовище, — прошептала я.
— Да.
Без паузы. Без спора. Без тени раскаяния. Это «да» ударило сильнее любой угрозы.
Нормальный мужчина возмутился бы, начал бы оправдываться, объяснять
обстоятельства, сложность мира, долг семьи, опасность врагов. Дамиано просто
согласился. Да, чудовище. И что ты с этим сделаешь, Лина? Куда денешь желание, если
оно проснулось не рядом с человеком, а рядом с чудовищем?
Я подняла подбородок. Движение было маленьким, жалким, но единственным, что у
меня осталось. Его взгляд опустился на мои губы.
И все во мне остановилось.
Не сердце — оно как раз ударило так сильно, что боль прошла в спину. Остановилась
мысль. Исчезла комната, телефон, осколки, Марко, мама, даже ребенок на секунду стал
тишиной внутри меня. Остались только его глаза на моем рту. Я почувствовала свои губы
не как часть лица, а как отдельную рану. Они пересохли, и я машинально провела по
нижней языком. Ошибка. Страшная, глупая, животная ошибка. Потому что его взгляд
изменился.
Он не коснулся меня.
Но я почувствовала этот взгляд так, будто его большой палец прошел по моей нижней
губе, оттянул ее вниз, заставил раскрыться. Я перестала дышать. Он наклонился еще. На
миллиметры. Его рот оказался так близко, что я увидела маленький шрам на верхней
губе, тонкий, почти незаметный, и почему-то именно эта деталь сломала меня сильнее
всего. Не власть, не угроза, не фамилия, не кровь на чужой щеке. Шрам. Живое
доказательство, что его тоже когда-то били, резали, ранили, и он выжил не потому, что
был неуязвимым, а потому что стал хуже раны.
— Дамиано, — выдохнула я.
Его имя сорвалось само. Не «синьор Монтеверде». Не «вы». Имя. Голое, опасное,
слишком интимное для женщины, которая только что пыталась дозвониться матери и
обвиняла его в чудовищности. Его ноздри чуть дрогнули, рука на косяке сжалась так, что
дерево тихо скрипнуло.
— Не произноси мое имя так, если хочешь, чтобы я оставался на этой стороне приличия.
— У вас есть приличие?
— Нет. Поэтому не провоцируй.
— Вы боитесь?
Он посмотрел мне в глаза. Медленно. Тяжело. Так, что я снова почувствовала себя не
человеком, а дверью, которую он уже открыл внутри своей головы.
— Боюсь только одного.
— Чего?
— Что однажды ты перестанешь говорить «не трогайте».
В комнате стало невыносимо жарко. У меня вспыхнули щеки, грудь, живот, все тело,
будто кровь разом поднялась к коже и потребовала выхода. Это было грязно. Нельзя.
Нельзя было так реагировать на фразу, в которой было столько власти, столько знания,
столько темного терпения. Но тело снова предало меня. Соски ныли под тканью, между
бедер потянуло глухой тяжестью, и я от этого почти возненавидела ребенка внутри себя,
потому что он не позволял мне отступить резко, резко ударить коленом, резко убежать. Я
была медленнее, тяжелее, уязвимее, и Дамиано это видел. Видел все.
— Я никогда не перестану, — сказала я.
— Никогда — красивое слово. Женщины говорят его, когда еще не знают цену.
— А мужчины вроде вас назначают цену всему, даже тому, что не продается.
— Ошибаешься. Самое ценное не продается. Его забирают, удерживают, защищают и
иногда разрушают, потому что иначе его возьмет кто-то другой.
— Вы называете это защитой?
— Я называю это миром, в котором ты теперь живешь.
— Я в нем не останусь.
Он чуть улыбнулся. Почти незаметно. И эта улыбка не обещала ни милости, ни
понимания, ни красивой дороги к свободе. Она обещала долгую, изматывающую войну,
где каждое мое «нет» он будет запоминать, пробовать на вкус и оставлять на потом.
— Тогда учись уходить так, чтобы я не захотел догнать.
— А если захотите?
