взгляда у меня пересыхают губы.
Потом он поднял глаза к моему лицу.
И я перестала слышать кладбище.
Не стало шороха зонтов, голосов, шин по мокрому гравию, даже ударов земли по
крышке гроба. Только его глаза. Почти черные, тяжелые, без единого человеческого “мне
жаль”. В них вообще не было жалости. Только голод, спрятанный так глубоко, что другой
бы не заметил. Но я заметила. Женщины замечают такое кожей. Особенно женщины,
которых слишком долго учили быть удобными: они знают разницу между взглядом
мужчины, который хочет, и взглядом мужчины, который уже решил, что возьмет.
Дамиано не улыбнулся.
Улыбка была бы милосердием.
Он пошел к нам.
Изабелла повернула голову, и на ее лице впервые появилось что-то живое.
Раздражение. Настороженность. Может быть, страх. Маленький, спрятанный, но я
увидела его и жадно ухватилась за эту деталь. Значит, даже она не полностью управляла
им. Значит, в этой семье был человек, которого боялась сама королева мертвых лилий.
Дамиано остановился рядом. Слишком близко. Нарушая все приличия, все траурные
дистанции, всю мраморную этику кладбища. От него пахло дождем, табаком, дорогой
кожей и чем-то темным, мужским, теплым, неуместным рядом с могилой. Этот запах
вошел мне в легкие так резко, что я едва не закашлялась. Он был неприличным.
Физическим. Как рука на голой спине. Как губы, которые еще не коснулись, но кожа уже
знает, куда они лягут. Как мужское тело, прижатое к твоему сзади в темноте, когда ты
чувствуешь не только грудь у своих лопаток, но и твердый член у бедер, и понимаешь, что
отступить уже поздно, потому что тело первым выбрало не спасение, а огонь.
— Mamma, — сказал он.
Всего одно слово. Тихо. Никакой угрозы. Но Изабелла убрала руку с моего локтя так
быстро, будто он не произнес, а ударил.
— Дамиано, — ответила она. — Мы говорили с Линой о будущем.
— Нет, — сказал он. — Ты говорила.
Я вдохнула. Слишком резко. Он услышал. Конечно, услышал. Его взгляд на долю
секунды скользнул к моему рту, и я возненавидела свои губы за то, что они были
влажными от дождя, приоткрытыми, живыми. Он смотрел так, будто мог приказать мне
закрыть рот или открыть шире — и оба варианта прозвучали бы одинаково непристойно.
— Это семейный вопрос, — холодно произнесла Изабелла.
— Семья сейчас лежит в земле, — ответил Дамиано и посмотрел на могилу брата без
единого движения лица. — Остальные — активы, обязательства и проблемы.
У меня по коже прошел лед.
Вот он. Настоящий. Не герой чужих женских фантазий, не опасный красавец, не
запретный мужчина, из-за которого стыдно жарко внизу живота. Человек, который только
что назвал мертвого брата пунктом в балансе. Который смотрел на свежую могилу так,
будто проверял, достаточно ли глубоко закопали ошибку. Который мог говорить о людях
языком бухгалтерии и, наверное, спать после этого без снов.
Мне должно было стать легче.
Не стало.
Стало хуже, потому что желание не умерло от отвращения. Оно просто стало грязнее.
Темнее. Сильнее. Как будто тело мое не понимало морали, не читало молитв над гробом,
не знало, что передо мной стоит страшный человек. Или знало. И именно поэтому
реагировало.
— Я не актив, — сказала я.
Голос получился тише, чем хотелось, но не сломался.
Дамиано медленно перевел взгляд на меня. Впервые за все время полностью. Не
живот. Не рот. Не шею. Глаза.
— Нет, — сказал он. — Ты проблема.
Изабелла резко вдохнула, будто он оскорбил ее, а не меня. Я почувствовала, как
внутри меня поднимается злость. Хорошая. Чистая. Спасительная. Злость всегда лучше
страха, потому что в ней есть позвоночник.
— Тогда решайте свои проблемы без меня, синьор Монтеверде.
На секунду мне показалось, что кто-то рядом перестал дышать. Может, Бьянка. Может,
Леоне. Может, я сама. Дамиано смотрел на меня, и в его лице что-то едва заметно
изменилось. Не смягчилось. Нет. Скорее, стало внимательнее. Как у человека, которому
принесли нож и сказали, что это цветок.
— Осторожно, Лина.
Мое имя в его голосе ударило ниже живота.
Не “синьора”. Не “вдова моего брата”. Лина. Так, будто он пробовал его на языке и уже
знал вкус. Мне стало стыдно от собственной реакции. Сухо во рту, тесно в груди, колени
вдруг стали не совсем моими, и если бы не ребенок, если бы не мокрая земля под ногами,
если бы не десятки глаз вокруг, я бы, наверное, отступила.
Но отступать при них нельзя.
— Угроза? — спросила я.
— Предупреждение.
— Разница?
Он наклонился ко мне.
Не сильно. Не так, чтобы это выглядело неприлично для посторонних. Просто
сократил расстояние на несколько сантиметров, и этих сантиметров хватило, чтобы
воздух между нами стал горячим, плотным, как дыхание под одеялом. Его лицо оказалось
ближе, чем было когда-либо наяву, и я увидела тонкий шрам у линии роста волос, темную
щетину, каплю дождя на нижней губе. У меня внутри все сжалось в злой, голодный узел.
Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.
И хочу, чтобы он отступил.
И чтобы не отступал.
— Угроза, — произнес он почти у моего уха, — это когда я говорю, что сделаю.
Предупреждение — когда даю шанс не доводить меня до этого, cazzo.
Мат прозвучал тихо, по-итальянски, но грязно, с хрипотцой, которая прошлась по моей
коже так бесстыдно, будто он провел пальцами по внутренней стороне бедра. Я
вздрогнула. Не смогла удержать. Совсем маленькое движение, но он заметил, и уголок
его рта дернулся.
Не улыбка.
Хуже.
Знание.
— Дамиано, — вмешалась Изабелла. — Не здесь.
Он не отводил от меня глаз.
— Именно здесь.
И вдруг я поняла: он делает это нарочно. При них. На кладбище. Над гробом
Алессандро. Показывает, кто теперь решает мою судьбу. Не мать. Не совет. Не вдовьи
приличия. Он. Его голос. Его шаг. Его тень на моем платье. Его власть, которая ложилась
мне на плечи тяжелее дождя.
— Машина у ворот, — сказал он уже громче. — Ты едешь на виллу.
— Я поеду домой.
— Нет.
— У меня есть дом.
