— Был.
Меня качнуло. Одно слово, а будто выбили воздух из легких.
— Что значит “был”?
Дамиано выпрямился. Провел взглядом по моему лицу, вниз, к животу, снова вверх.
Медленно. Беспощадно. Я чувствовала себя раздетой, хотя на мне было черное платье
до горла. Даже хуже, чем раздетой: прочитанной. Он видел мой страх за документами, за
спальней, за чемоданом, за паспортом, за тем маленьким жалким островком “моего”,
который я еще считала своим.
— Дом Алессандро принадлежит семье. Люди семьи уже там. Твои вещи соберут.
— Мои вещи? — Я усмехнулась. Нервно, зло, почти некрасиво. — Как заботливо. А меня в
коробку не сложите? Для удобства перевозки.
Кто-то из женщин тихо охнул. Изабелла побледнела от ярости. Дамиано… Дамиано
посмотрел на мой рот, и в этом взгляде впервые вспыхнуло что-то откровенное. Быстро.
Черно. Почти животное.
— Если бы мне нужно было перевозить тебя в коробке, Лина, ты бы уже была в коробке.
Вот теперь стало тихо.
По-настоящему.
Даже дождь будто падал мягче, боясь шуметь.
Я смотрела на него и понимала, что он не шутит. Не пугает ради эффекта. Не играет в
мафиози из дешевого сериала. Этот мужчина мог положить меня в коробку. Мог отправить
в багажнике. Мог стереть из документов, из дома, из страны, из собственной жизни. И
никто здесь не бросился бы спасать беременную вдову. Максимум — перекрестились бы
потом, если бы рядом был священник.
Ребенок толкнулся.
Сильно. Больно. В самое ребро.
Я зажмурилась на секунду, не удержав вдох, и когда открыла глаза, Дамиано смотрел
уже не на меня. На мою руку, прижатую к животу. Его лицо стало каменным, но пальцы в
черной перчатке едва заметно сжались. Маленькая деталь. Почти ничего. Но я увидела. И
еще поняла: ребенок — не просто актив для него. Не только фамилия. Не только клан.
Там было что-то еще.
Страшнее.
— Не трогайте меня, — сказала я, хотя он не касался.
— Пока не трогаю.
Сердце ухнуло вниз и разбилось где-то у желудка. Глупое сердце. Не от страха только.
От этой наглой, мерзкой, горячей двусмысленности, которую он даже не потрудился
спрятать. Я должна была дать ему пощечину. Должна была плюнуть. Должна была
назвать его подонком, зверем, мерзавцем, чем угодно.
Но вокруг стояла его семья.
А внутри меня был ребенок.
И я выбрала не гордость. Я выбрала выживание.
— Я хочу забрать паспорт, — сказала я.
— Заберешь на вилле.
Ложь. Такая гладкая, спокойная ложь, что у нее не было ни одной складки, за которую
можно зацепиться.
— Телефон?
— Потом.
— Деньги?
— Тебе они не понадобятся.
Я рассмеялась.
Тихо. Коротко. Так, что смех больше походил на трещину в стекле.
— Конечно. Зачем деньги женщине, которую похитили с похорон мужа?
Он наклонил голову.
— Ты очень хочешь назвать это похищением?
— А что это?
— Мое решение.
— Для меня разницы нет.
— Будет.
Он сказал это без злости. Почти спокойно. И именно поэтому стало страшно.
Мужчины, которые кричат, оставляют тебе шанс кричать в ответ. Мужчины вроде Дамиано
Монтеверде не повышают голос, потому что не нуждаются в громкости. Их слушают и так.
Их боятся заранее. Их приказы исполняют до того, как они успевают надоесть.
Он повернулся к Изабелле.
— Никто не входит в ее комнаты без моего разрешения. Никто не говорит с ней о ребенке.
Никто не обсуждает документы. Если кто-то решит проявить инициативу, я отрежу ему эту
инициативу вместе с рукой.
Сильвио кашлянул. Леоне опустил глаза. Бьянка перекрестилась так быстро, будто
пыталась спрятать жест в складках черной шали.
Изабелла смотрела на сына с ненавистью, которую не могла себе позволить.
— Ты переходишь границы.
— Я их рисую.
Господи.
Меня выворачивало от него. От его спокойствия, от жестокости, от того, как
естественно он говорил такие вещи, будто обсуждал погоду. И одновременно я не могла
не слышать другое: он только что запретил им трогать меня. Не из жалости. Не из
благородства. Из собственности. Из власти. Из желания самому решать, кто имеет право
подойти к клетке.
Клетка оставалась клеткой.
Но хищники вокруг нее отступили.
И это было еще одним видом ужаса.
Дамиано снова посмотрел на меня.
— Идем.
— Я еще не попрощалась.
— Прощайся.
Он стоял рядом, пока я повернулась к могиле. Не отошел. Не дал мне даже этой
минуты полностью. Его присутствие давило на спину, на затылок, на кожу между
лопатками, и я чувствовала его так остро, будто он действительно положил туда ладонь.
Может быть, поэтому прощание с Алессандро вышло коротким и злым.
Прости, если можешь.
И гори в аду, если не можешь.
Я не знала, к кому из нас двоих это относится.
Когда я сделала шаг, нога скользнула на мокром камне. Каблук поехал в сторону, тело
дернулось вперед, живот потянуло вниз, и я успела только вдохнуть, прежде чем сильная
рука схватила меня за локоть.
Дамиано.
Его пальцы сомкнулись поверх черной ткани. Не больно. Точно. Железно. Так держат
не женщину, а оружие, которое нельзя уронить. Я почувствовала его тепло через платье,
через кожу, через злость, и это тепло ударило в меня ниже всякой морали. Грудь
налилась тяжестью, соски болезненно сжались под тканью, во рту стало сухо, и я на
секунду возненавидела не его. Себя.
Он тоже почувствовал.
