И хочу, чтобы он отступил.
И чтобы не отступал.
— Угроза, — произнес он почти у моего уха, — это когда я говорю, что сделаю.
Предупреждение — когда даю шанс не доводить меня до этого, cazzo.
Мат прозвучал тихо, по-итальянски, но грязно, с хрипотцой, которая прошлась по моей
коже так бесстыдно, будто он провел пальцами по внутренней стороне бедра. Я
вздрогнула. Не смогла удержать. Совсем маленькое движение, но он заметил, и уголок
его рта дернулся.
Не улыбка.
Хуже.
Знание.
— Дамиано, — вмешалась Изабелла. — Не здесь.
Он не отводил от меня глаз.
— Именно здесь.
И вдруг я поняла: он делает это нарочно. При них. На кладбище. Над гробом
Алессандро. Показывает, кто теперь решает мою судьбу. Не мать. Не совет. Не вдовьи
приличия. Он. Его голос. Его шаг. Его тень на моем платье. Его власть, которая ложилась
мне на плечи тяжелее дождя.
— Машина у ворот, — сказал он уже громче. — Ты едешь на виллу.
— Я поеду домой.
— Нет.
— У меня есть дом.
— Был.
Меня качнуло. Одно слово, а будто выбили воздух из легких.
— Что значит “был”?
Дамиано выпрямился. Провел взглядом по моему лицу, вниз, к животу, снова вверх.
Медленно. Беспощадно. Я чувствовала себя раздетой, хотя на мне было черное платье
до горла. Даже хуже, чем раздетой: прочитанной. Он видел мой страх за документами, за
спальней, за чемоданом, за паспортом, за тем маленьким жалким островком “моего”,
который я еще считала своим.
— Дом Алессандро принадлежит семье. Люди семьи уже там. Твои вещи соберут.
— Мои вещи? — Я усмехнулась. Нервно, зло, почти некрасиво. — Как заботливо. А меня в
коробку не сложите? Для удобства перевозки.
Кто-то из женщин тихо охнул. Изабелла побледнела от ярости. Дамиано… Дамиано
посмотрел на мой рот, и в этом взгляде впервые вспыхнуло что-то откровенное. Быстро.
Черно. Почти животное.
— Если бы мне нужно было перевозить тебя в коробке, Лина, ты бы уже была в коробке.
Вот теперь стало тихо.
По-настоящему.
Даже дождь будто падал мягче, боясь шуметь.
Я смотрела на него и понимала, что он не шутит. Не пугает ради эффекта. Не играет в
мафиози из дешевого сериала. Этот мужчина мог положить меня в коробку. Мог отправить
в багажнике. Мог стереть из документов, из дома, из страны, из собственной жизни. И
никто здесь не бросился бы спасать беременную вдову. Максимум — перекрестились бы
потом, если бы рядом был священник.
Ребенок толкнулся.
Сильно. Больно. В самое ребро.
Я зажмурилась на секунду, не удержав вдох, и когда открыла глаза, Дамиано смотрел
уже не на меня. На мою руку, прижатую к животу. Его лицо стало каменным, но пальцы в
черной перчатке едва заметно сжались. Маленькая деталь. Почти ничего. Но я увидела. И
еще поняла: ребенок — не просто актив для него. Не только фамилия. Не только клан.
Там было что-то еще.
Страшнее.
— Не трогайте меня, — сказала я, хотя он не касался.
— Пока не трогаю.
Сердце ухнуло вниз и разбилось где-то у желудка. Глупое сердце. Не от страха только.
От этой наглой, мерзкой, горячей двусмысленности, которую он даже не потрудился
спрятать. Я должна была дать ему пощечину. Должна была плюнуть. Должна была
назвать его подонком, зверем, мерзавцем, чем угодно.
Но вокруг стояла его семья.
А внутри меня был ребенок.
И я выбрала не гордость. Я выбрала выживание.
— Я хочу забрать паспорт, — сказала я.
— Заберешь на вилле.
Ложь. Такая гладкая, спокойная ложь, что у нее не было ни одной складки, за которую
можно зацепиться.
— Телефон?
— Потом.
— Деньги?
— Тебе они не понадобятся.
Я рассмеялась.
Тихо. Коротко. Так, что смех больше походил на трещину в стекле.
— Конечно. Зачем деньги женщине, которую похитили с похорон мужа?
Он наклонил голову.
— Ты очень хочешь назвать это похищением?
— А что это?
— Мое решение.
— Для меня разницы нет.
— Будет.
Он сказал это без злости. Почти спокойно. И именно поэтому стало страшно.
Мужчины, которые кричат, оставляют тебе шанс кричать в ответ. Мужчины вроде Дамиано
Монтеверде не повышают голос, потому что не нуждаются в громкости. Их слушают и так.
Их боятся заранее. Их приказы исполняют до того, как они успевают надоесть.
Он повернулся к Изабелле.
— Никто не входит в ее комнаты без моего разрешения. Никто не говорит с ней о ребенке.
Никто не обсуждает документы. Если кто-то решит проявить инициативу, я отрежу ему эту
инициативу вместе с рукой.
Сильвио кашлянул. Леоне опустил глаза. Бьянка перекрестилась так быстро, будто
пыталась спрятать жест в складках черной шали.
Изабелла смотрела на сына с ненавистью, которую не могла себе позволить.
— Ты переходишь границы.
— Я их рисую.
Господи.
Меня выворачивало от него. От его спокойствия, от жестокости, от того, как
естественно он говорил такие вещи, будто обсуждал погоду. И одновременно я не могла
не слышать другое: он только что запретил им трогать меня. Не из жалости. Не из
благородства. Из собственности. Из власти. Из желания самому решать, кто имеет право
подойти к клетке.
Клетка оставалась клеткой.
Но хищники вокруг нее отступили.
