И это было еще одним видом ужаса.
Дамиано снова посмотрел на меня.
— Идем.
— Я еще не попрощалась.
— Прощайся.
Он стоял рядом, пока я повернулась к могиле. Не отошел. Не дал мне даже этой
минуты полностью. Его присутствие давило на спину, на затылок, на кожу между
лопатками, и я чувствовала его так остро, будто он действительно положил туда ладонь.
Может быть, поэтому прощание с Алессандро вышло коротким и злым.
Прости, если можешь.
И гори в аду, если не можешь.
Я не знала, к кому из нас двоих это относится.
Когда я сделала шаг, нога скользнула на мокром камне. Каблук поехал в сторону, тело
дернулось вперед, живот потянуло вниз, и я успела только вдохнуть, прежде чем сильная
рука схватила меня за локоть.
Дамиано.
Его пальцы сомкнулись поверх черной ткани. Не больно. Точно. Железно. Так держат
не женщину, а оружие, которое нельзя уронить. Я почувствовала его тепло через платье,
через кожу, через злость, и это тепло ударило в меня ниже всякой морали. Грудь
налилась тяжестью, соски болезненно сжались под тканью, во рту стало сухо, и я на
секунду возненавидела не его. Себя.
Он тоже почувствовал.
Я поняла по его дыханию. По тому, как на миг застыла рука. По темной щели зрачка,
расширившейся так быстро, что у меня подкосились колени уже не от скользкого камня.
Между нами было полшага, дождь, смерть, ребенок, фамилия его брата и столько
запретного, что воздух должен был загореться.
— Осторожнее, vedova, — сказал он низко.
Вдова.
Не Лина. Не синьора. Вдова.
Слово прозвучало грязно. Как прозвище. Как клеймо. Как напоминание: твой муж в
земле, а моя рука на тебе.
Я выдернула локоть.
— Не называйте меня так.
— Почему?
— Потому что вам нравится.
Он посмотрел на меня долго. Слишком долго для кладбища. Слишком открыто для
мужчины, который только что похоронил брата. И потом произнес тихо, так, чтобы
слышала только я:
— Мне много что в тебе нравится. Это не значит, что тебе стоит об этом знать.
У меня внутри что-то оборвалось.
Не романтично. Не красиво. Грязно, резко, с тошнотой и жаром, будто меня толкнули в
темную воду, где уже ждали чьи-то руки. Я шагнула назад, но он не дал отойти далеко. Не
коснулся. Просто оказался рядом снова, перехватив пространство быстрее, чем я успела
им воспользоваться.
— Вы больной.
— Нет, Лина. Я честный. Это хуже.
— Вы стоите над могилой брата.
— Я помню.
— Тогда ведите себя как человек.
Он наклонился чуть ближе. В его глазах не было стыда. Вообще. Ни капли. Только
темная, взрослая, страшная усталость человека, который давно перешел все линии и
теперь не видит смысла притворяться, что они существуют.
— Человек? — переспросил он. — В этой семье людей хоронят до того, как они начинают
мешать. Так что выбирай слова осторожно, piccola. Сегодня день, когда все очень
нервные.
Piccola.
Маленькая.
Меня тряхнуло от злости.
— Я не маленькая.
Его взгляд опустился на мой живот, потом на грудь, слишком быстро, чтобы это можно
было назвать разглядыванием, и слишком медленно, чтобы я не почувствовала.
— Вижу.
Пощечина просилась в ладонь. Горела там, зудела, требовала выйти. Но я снова
выбрала ребенка. Выбрала не дать им повода. Не сейчас. Не здесь.
Я пошла к воротам сама, не дожидаясь, пока он снова возьмет меня за локоть.
Машина стояла у кладбищенской ограды: черная, длинная, с глухими стеклами.
Похоронный кортеж уже расходился, но я кожей чувствовала взгляды в спину. Все видели.
Все поняли. Русскую вдову забирает капо. Не мать мужа. Не адвокат. Не водитель.
Дамиано.
Он открыл дверь сам.
Не галантно. Не по-джентльменски. Так, как открывают сейф, куда сейчас положат
ценность. Или улику.
Я остановилась перед ним.
— Я вас ненавижу.
Слова вылетели тихо, почти спокойно, но внутри меня они были криком. Дамиано
посмотрел на меня сверху вниз, и дождь стекал по его лицу, а губы оставались сухими,
жесткими, почти жестокими.
— Хорошо.
Я моргнула.
— Хорошо?
— Ненависть держит на ногах лучше страха.
— Вы говорите так, будто заботитесь.
— Нет. Я говорю так, будто знаю.
На секунду между нами возникла странная тишина. Не мягкая. Не человеческая.
Скорее, опасная пауза перед выстрелом, когда палец уже на спуске, но пуля еще внутри
ствола. Я вдруг поняла, что Дамиано тоже не пустой. Не только власть, не только угроза,
не только дон в черном пальто. В нем было что-то сломанное и зацементированное
сверху такой толщей контроля, что пробивать ее можно было только кровью.
И это понимание испугало меня сильнее его угроз.
Потому что чудовищ ненавидеть легко.
С мужчинами сложнее.
Я села в машину. Кожаный салон пах им. Не просто одеколоном — присутствием.
Табак, дождь, нагретая кожа, оружейное масло, еле уловимая горечь кофе. Запах
мужчины, который не просит разрешения занимать пространство. Он сел рядом, и
машина будто стала меньше. Воздух сжался. Мое колено находилось в нескольких
сантиметрах от его бедра, и эти сантиметры были издевательством. Я смотрела прямо
перед собой, но боковым зрением видела его руку на колене: длинные пальцы, крупные
костяшки, черная перчатка снята, кожа смуглая, сухая, сильная. Рука, которая могла
подписать приказ. Сломать шею. Держать женщину за подбородок. Вытереть слезу.
Развести бедра одним спокойным движением. Заставить замереть, не повышая голоса.
