А внутри меня будто захлопнулась дверь.
Дамиано не сразу отстранился. Его взгляд задержался на моей шее, там, где под
кожей бешено бился пульс, потом скользнул ниже — на грудь, которую не могло скрыть
даже траурное платье, на живот, на мои сжатые бедра. Я знала, что он видит. Знала, что
он понимает. И от этого унижения у меня защипало глаза. Он не коснулся. Но в его лице
на долю секунды проступило такое темное, грубое желание, что я поняла: если бы не
ребенок, не кладбище за стеклом, не мертвый брат между нами, он бы не спрашивал у
этого воздуха разрешения. Он бы взял мой рот и заставил меня замолчать совсем другим
способом.
— Не смотрите.
— Тогда перестань дрожать.
— Я замерзла.
— Лжешь.
Сволочь.
Я повернула к нему лицо. Близко. Слишком близко. Настолько, что могла увидеть
темные точки в радужке и тонкую белую линию старого шрама у виска.
— А вы перестаньте делать вид, что забираете меня ради ребенка.
Он не ответил сразу.
Машина тронулась, кладбище поплыло за стеклом серыми пятнами, и мне вдруг стало
так страшно, что пальцы сами легли на живот. Я уезжала не с похорон. Я уезжала из
последнего места, где еще могла быть вдовой Алессандро. Дальше я становилась кем-то
другим. Пленницей. Проблемой. Женщиной в доме Дамиано Монтеверде.
Он посмотрел на мою руку.
Потом на меня.
— Ты правда хочешь знать, зачем я тебя забираю?
Горло сжалось. Я не хотела. Хотела. Не могла не хотеть.
— Да.
Дамиано наклонился так близко, что его голос коснулся моего уха не звуком — кожей.
Низко. Грязно. Спокойно. И в этой спокойной грязи было больше похоти, чем в чужих
руках на голом теле. Его дыхание прошло по мочке, вниз по шее, туда, где пульс бился как
пойманная птица, и я вдруг отчетливо представила его рот ниже — на ключице, на груди,
на соске, который уже ныл под платьем, — и его руку между моих бедер, не нежную, а
точную, наглую, знающую, как проверить мое предательство одним движением пальцев.
— Потому что если я оставлю тебя им, они заберут ребенка и выкинут тебя из страны. А
если я оставлю тебя себе, vedova, ты хотя бы будешь знать, чья рука держит ключ от
твоей клетки.
Я закрыла глаза.
На секунду.
Всего на секунду.
И в темноте перед глазами увидела не гроб Алессандро. Не лилии. Не мокрую землю.
Его руку.
Ключ.
И клетку, в которую я только что вошла сама.
Когда я открыла глаза, Дамиано уже смотрел в окно, будто ничего не сказал. Будто не
вывернул мне душу, не залез под кожу, не оставил там свою метку первым же днем моего
вдовства.
Я прижала ладонь к животу и прошептала по-русски, почти беззвучно:
— Я тебя не отдам. Слышишь? Не отдам.
Дамиано не повернулся.
Но ответил.
По-русски.
С акцентом, грубовато, неправильно мягча согласные, но достаточно ясно, чтобы у
меня кровь стала ледяной:
— Посмотрим, Лина.
И вот тогда я поняла: я не просто попала в клетку.
Клетка уже знала мой язык.
Глава 2. ДАМИАНО
Мой младший брат сдох в день, когда впервые сделал для семьи что-то полезное:
освободил место.
Жестокая мысль. Грязная. Неправильная для человека, который три часа назад стоял
у могилы, слушал, как священник обещает Алессандро вечный покой, и смотрел, как
земля глухо бьет по крышке гроба. Но я давно перестал врать себе там, где ложь ничего
не меняла. Алессандро был красивой ошибкой нашей крови. Любимчиком матери. Мягким
ртом на фамильном лице. Слабым звеном в цепи, которую пять поколений Монтеверде
ковали из страха, денег, предательства и чужих костей.
Он улыбался женщинам, проигрывал деньги, врал так легко, будто у него во рту
вместо языка лежал шелк, и каждый раз, когда мир пытался поставить ему счет, приходил
ко мне.
Дамиано, реши.
Дамиано, поговори.
Дамиано, это недоразумение.
Недоразумения в нашем мире обычно находили утром в багажниках, в доках, в воде
или вообще не находили. Я решал. Говорил. Закрывал долги, стирал следы, покупал
врачей, судей, полицейских, священников, чужое молчание и собственную брезгливость.
Не потому что любил брата. Любовь в семье Монтеверде была роскошью для тех, кто не
сидел во главе стола. Я делал это потому, что фамилия не должна была кровоточить на
людях.
Теперь фамилия кровоточила беременной русской вдовой.
И я хотел ее.
Вот так просто. Вот так мерзко. Вот так без права спрятаться за долг, клан, ребенка,
безопасность и прочую удобную херню, которой мужчины вроде меня прикрывают
животную правду. Я хотел Лину еще до того, как она стала вдовой. Еще когда она стояла у
алтаря рядом с моим братом в белом платье, с тонкой шеей, с испуганной русской
гордостью во взгляде, и Алессандро держал ее руку так, будто ему дали новую игрушку, а
я сидел в дальнем конце зала и понимал: если сейчас встану, подойду и скажу “пойдем”,
она, может быть, не пойдет.
Но весь мир узнает, что я хотел, чтобы пошла.
Я не встал.
Я умею не вставать. Не брать. Не трогать. Не убивать тех, кого хочется убить, если их
смерть в данный момент неудобна для дела. Контроль — не добродетель. Это
инструмент. Самый дорогой и самый скучный. Отец вбивал мне его кулаками, ремнем,
головой об мрамор, пока я не научился держать лицо даже тогда, когда во рту кровь, а
ребра хрустят от вдоха.
Сегодня лицо я держал.
Руки — хуже.
За столом в каминной зале сидели двенадцать человек, которые называли себя
семьей. На самом деле это была комиссия хищников, собравшаяся вокруг недоеденного
тела. Пахло кофе, воском, мокрой шерстью дорогих пальто и мясом, которое подали на
поминальный ужин, будто в этом доме даже смерть обязана сопровождаться хорошей
кухней. Огонь в камине отражался в бокалах, на кольцах, в глазах матери, и этот свет
