— Со мной опаснее.
Она усмехнулась. Слабо, криво, почти по-детски дерзко.
— В этом доме все опасно. Даже цветы.
Лилии. Она ненавидела лилии еще тогда. Я узнал это по тому, как она отодвинула вазу
на столике, будто цветы могли укусить. Странная деталь. Ненужная. Но именно такие
детали почему-то остаются в памяти крепче, чем крики.
Мы говорили. Не помню о чем. О России. О море. О том, что Алессандро не любит
тишину. О том, что она иногда забывает слова на итальянском и делает вид, что поняла,
потому что устала объяснять свою чуждость. Ее речь расползалась мягче обычного, но
мысли держались. Она не была без сознания. Не была вещью. Не была телом, которое
можно взять и потом списать на вино.
Вот почему моя вина хуже.
Я не могу сказать себе, что не знал.
Знал.
Она была уязвима. Пьяна. Расстроена. Одинока. Но когда я коснулся ее щеки, она не
отшатнулась. Она закрыла глаза и прижалась к моей ладони так, будто ждала этого
прикосновения слишком долго, и у меня внутри сорвало что-то с петель. Не сердце. У
меня нет таких простых органов для литературы. Скорее клетку, где сидело все, что я
держал под замком с ее свадьбы.
— Не надо, — сказал я.
Сам себе.
Ей.
Богу, если он решил послушать в доме Монтеверде.
Лина открыла глаза.
— Тогда уйдите.
Я не ушел.
Она поняла.
Господи, как она поняла. В ее взгляде вспыхнул страх, но не тот страх, от которого
бегут. Другой. Тот, который появляется на краю пропасти, когда человек смотрит вниз и
ненавидит себя за желание шагнуть. Она подняла руку и коснулась моей рубашки. Двумя
пальцами. Едва. У меня тогда все тело стало жестким от этого почти невинного касания.
Не член даже первым среагировал, хотя он тоже, проклятый, налился так резко, что боль
ударила в пах. Нет. Сначала среагировала кожа. Ребра. Горло. Ненормальное желание
наклониться и вдохнуть ее у самого рта.
— Я не должна, — прошептала она.
— Не должна.
— И вы не должны.
— Я меньше всего в этой комнате похож на человека, который делает только то, что
должен.
Она рассмеялась. Тихо. Сломанно. Потом заплакала. Одна слеза прошла по щеке, и я
стер ее большим пальцем, хотя имел право только отрубить себе руку за это движение.
Ее кожа была горячей, влажной, живой. Она дрожала. Не от холода.
— Скажите мне уйти, — произнес я.
Это была последняя дверь.
Я дал ей ручку.
Она могла открыть.
Лина смотрела на меня снизу вверх, с распухшими от вина и слез губами, с болью в
глазах, с этой своей тонкой злостью на весь мир, который загнал ее в чужой дом, в чужой
брак, в чужую постель, и прошептала:
— Не уходите.
Все.
После этого у ада тоже есть логика.
Я помню не только механику. Механика — для дешевых исповедей, где мужчины
называют грех красивыми словами, чтобы не видеть, как выглядит их грязь. Но тело, сука,
помнит именно механику, и мое тело помнило все: ее рот под моим ртом — сначала
испуганный, потом злой, потом голодный; ее пальцы на моей рубашке, когда она потянула
меня ближе сама, неумело, почти сердито, будто хотела доказать не мне, а себе, что еще
способна выбирать; ее грудь, тяжелую от дыхания, соски, твердые под тонкой тканью
платья, когда я провел ладонью по ребрам и остановился там, где должен был
остановиться навсегда. Не остановился. Платье задралось под моими пальцами, бедро
оказалось горячим, гладким, живым, и когда я прижал ее к стене зимнего сада, мой член
был таким твердым, что боль в паху стала почти злостью. Лина вцепилась в мои плечи,
выгнулась, выдохнула мое имя так, будто сама не поняла, что сказала, и это имя ударило
хуже приказа.
Я помню, как она шептала “нельзя” мне в рот, а потом сама же раскрывала губы шире.
Помню, как ее колено скользнуло по моему бедру, как пальцы дрожали у меня на затылке,
как она вздрогнула, когда моя ладонь легла между ее ног поверх влажной ткани, и как я
почувствовал эту влажность — прямую, постыдную, настоящую, разбивающую любую
попытку назвать происходящее только моим безумием. Она хотела. Да. И это не спасало
меня ни от чего. Потому что хотеть в ту ночь было проще, чем понимать. Она была в вине,
боли, одиночестве, в своей злости на чужой дом и мужа, который трогал ее за столом как
вещь. А я был трезвый. Я слышал каждую ее паузу, видел каждый провал в ресницах,
понимал, что утром она может проснуться с дырой вместо памяти. И все равно я целовал
ее шею, сжимал ее бедро, слушал, как она ломается на дыхании, и думал только о том,
что если сейчас оторвусь, то, наверное, убью кого-нибудь, лишь бы не чувствовать, как
она мокнет под моей рукой.
Потом была не нежность. Не любовь. Не та чистая херня, которой прикрывают грехи
люди с бедной фантазией. Было тело о тело, мое колено между ее бедер, ее ладони у
меня на груди, мои пальцы на ее соске, который напрягался от каждого касания так резко,
будто боль и удовольствие в ней были одной струной. Был ее рот у моего уха, ее “не
уходите” уже не как просьба, а как падение. Был я, который должен был остановиться,
когда она сказала это второй раз, третий, когда я почувствовал, что она окончательно
перестала держаться за берег. Я должен был. Я не остановился.
Нельзя.
Но еще.
Вот и вся правда о людях.
Мы часто знаем, где находится пропасть. Просто иногда называем падение выбором.
Утром она не помнила меня полностью.
Это я тоже увидел. За завтраком. Ее взгляд задержался на мне на секунду дольше,
чем нужно. Тревога. Стыд. Обрывки. Тело помнило, разум нет. Или разум закрыл дверь,
чтобы она могла продолжать жить рядом с Алессандро и не сойти с ума. Мой брат шутил,
что жена перебрала вина и русские женщины плохо переносят итальянские праздники.
Она бледнела. Я пил кофе и молчал.
Потому что я был трусом.
Не в бою. Не перед смертью. Не перед врагами.
Перед ней.
Проще отдать приказ убить человека, чем сказать женщине: это был я. Это мои руки.
Мой рот. Мой голос. Мой грех в твоем теле.
А теперь этот грех шевелился под ее сердцем.
— Дамиано, — голос матери разрезал воспоминание, как нож мокрую ткань. — Ты
