взгляд, как мать стала белее своей жемчужной нити. Хорошо. Пусть слышат. Пусть
подавятся.
Леоне медленно положил руку на стол.
Я взял его указательный палец и сломал.
Не сильно. Не эффектно. Просто согнул туда, куда человеческие пальцы не должны
сгибаться. Хруст прозвучал сухо, почти деликатно, как если бы кто-то раздавил тонкую
ветку. Леоне заорал. Наконец-то честный звук за весь вечер. Он дернулся, но мои пальцы
держали его кисть, и второй хруст вышел громче.
— Тихо, — сказал я.
Он всхлипнул, зажал рот другой рукой и осел в кресле. Пот выступил у него на лбу
крупными каплями. Глаза налились слезами. Взрослый мужчина, мафиозная кровь,
золотые часы, дорогой костюм — и весь его гонор вытек через сломанный сустав за три
секунды.
— Еще раз назовешь ее русской так, будто это грязь, — произнес я, наклоняясь к нему, —
я вырву тебе язык и пришью к члену. Будешь думать перед тем, как говорить, cazzo.
Никто не пошевелился.
Я выпрямился. Взял салфетку. Вытер пальцы, хотя крови не было.
Не люблю, когда на коже остается чужой страх.
— А теперь продолжим, — сказал я и вернулся на место.
Мать смотрела на меня так, будто я только что осквернил семейный алтарь. Забавно.
В этом доме были комнаты, где люди умоляли о смерти, подвалы, где плитка впитала
столько крови, что ее меняли каждые полгода, сейфы с фотографиями судей в позах, за
которые рушатся карьеры, но осквернением почему-то считался сломанный палец за
поминальным столом.
— Ты теряешь контроль, — сказала она.
Я почти улыбнулся.
— Нет, mamma. Я показываю, где он находится.
— Из-за нее?
Вот теперь в комнате действительно стало опасно.
Из-за нее.
Два слова, которые мать произнесла слишком точно. Она не знала всего, но старые
женщины с властью не обязаны знать факты, чтобы чувствовать смещение воздуха.
Изабелла видела, как я смотрел на Лину на кладбище. Видела, как запретил им говорить с
ней о ребенке. Видела, что я забрал вдову не в гостевой дом, не к дальним
родственникам, не под надзор женщин семьи, а на виллу. К себе. Внутрь стен, где каждый
коридор слушался моего приказа.
— Из-за ребенка, — ответил я.
Ложь прозвучала ровно. Убедительно. Почти идеально.
Внутри меня что-то тихо рассмеялось.
Ребенок.
Мой ребенок.
Это знание жило под кожей уже несколько месяцев и не давало спать нормально. Оно
не было радостью. Радость — слишком чистое слово для того, что я чувствовал, когда
Алессандро позвонил мне поздней весной, пьяный, счастливый, захлебывающийся своим
идиотским восторгом:
“Брат, Лина беременна. Представляешь? Я стану отцом.”
Я тогда молчал семь секунд.
Семь.
За семь секунд можно вытащить пистолет. Передумать. Убить. Простить. Разрушить
город. Я успел только вспомнить медицинское заключение, которое держал в руках
восемь лет назад.
Азооспермия. Необратимая. Фертильность — ноль.
У моего брата в семени были не наследники, а маленькое кладбище.
Я знал это. Врачи знали. Потом врачи перестали знать, потому что я купил одного,
запугал второго, а третьему объяснил, что молчание продлевает жизнь эффективнее
витаминов. Алессандро не знал. Мать не знала. Семья не знала. В мире Монтеверде
мужчина без возможности зачать наследника превращался не в больного, а в позор. А
позор у нас не лечили. Его прятали, пока могли, а потом закапывали.
Я спрятал.
И эта ложь вернулась ко мне в теле Лины.
В ее животе.
В ее глазах на кладбище, когда она прошептала по-русски “не отдам”, а я ответил ей
на ее языке, потому что да, маленькая вдова, клетка уже знает твой язык. Я выучил
достаточно русских слов за годы дел с портами, оружием и северными партнерами, но
никогда они не звучали во мне так грязно, как когда касались ее. Ее имя вообще стало
отдельным языком. Лина. Два слога. Мягкая ловушка для зубов.
Я налил себе виски.
Не выпил.
Смотрел, как янтарная жидкость дрожит в стакане, и вместо огня видел другую ночь.
Весенний прием у матери. Конец апреля. Белые скатерти, лимонные деревья в кадках,
музыка, гости, женщины с открытыми плечами, мужчины с закрытыми мыслями.
Алессандро напился быстрее, чем обычно, потому что проиграл больше, чем мог
признать, и весь вечер цеплялся за Лину под столом — пальцами в ее колено, в бедро, в
ткань платья, как ребенок, который боится, что игрушку отнимут. Я видел, как она терпела.
Сидела ровно. Улыбалась, когда к ней обращались. Отводила взгляд, когда его рука
становилась слишком настойчивой. Потом выпила вино. Потом еще. Потом таблетку от
мигрени, потому что у нее побелели губы и дрожали ресницы от боли.
Я должен был уйти.
Я часто думаю, что все самое страшное в жизни начинается не с действия, а с того
момента, когда ты не уходишь.
Ночь опустилась на дом густо, как черная ткань. Гости разъехались. Мать исчезла в
своих комнатах. Алессандро унесли спать двое слуг, потому что мой брат умел быть
благородным только в вертикальном положении, а в горизонтальном превращался в
бессмысленное тело с запахом алкоголя.
Лина осталась в зимнем саду.
Я нашел ее у стеклянной двери, выходящей на террасу. Босая. Тонкая. В светлом
платье, которое соскользнуло с одного плеча, открывая кожу у ключицы. Волосы
распались по спине, и в полумраке она казалась не женой моего брата, а чужой ошибкой,
которую Бог оставил у меня на пути, чтобы проверить, насколько глубоко я уже
провалился.
— Вам нельзя быть здесь одной, — сказал я.
Она обернулась не сразу.
Глаза затуманены. Не пустые. Не спящие. Не мертвые. Живые, слишком живые, с
вином, болью, обидой и тем отчаянным блеском, который появляется у женщин, когда они
устали быть правильными.
— А с вами можно? — спросила она.
Я должен был ответить “нет”.
Должен был позвать служанку. Отвести ее в комнату. Оставить у двери и больше
никогда не подходить ближе, чем требует семейный этикет.
Я подошел.
