— Ты теряешь контроль, — сказала она.
Я почти улыбнулся.
— Нет, mamma. Я показываю, где он находится.
— Из-за нее?
Вот теперь в комнате действительно стало опасно.
Из-за нее.
Два слова, которые мать произнесла слишком точно. Она не знала всего, но старые
женщины с властью не обязаны знать факты, чтобы чувствовать смещение воздуха.
Изабелла видела, как я смотрел на Лину на кладбище. Видела, как запретил им говорить с
ней о ребенке. Видела, что я забрал вдову не в гостевой дом, не к дальним
родственникам, не под надзор женщин семьи, а на виллу. К себе. Внутрь стен, где каждый
коридор слушался моего приказа.
— Из-за ребенка, — ответил я.
Ложь прозвучала ровно. Убедительно. Почти идеально.
Внутри меня что-то тихо рассмеялось.
Ребенок.
Мой ребенок.
Это знание жило под кожей уже несколько месяцев и не давало спать нормально. Оно
не было радостью. Радость — слишком чистое слово для того, что я чувствовал, когда
Алессандро позвонил мне поздней весной, пьяный, счастливый, захлебывающийся своим
идиотским восторгом:
“Брат, Лина беременна. Представляешь? Я стану отцом.”
Я тогда молчал семь секунд.
Семь.
За семь секунд можно вытащить пистолет. Передумать. Убить. Простить. Разрушить
город. Я успел только вспомнить медицинское заключение, которое держал в руках
восемь лет назад.
Азооспермия. Необратимая. Фертильность — ноль.
У моего брата в семени были не наследники, а маленькое кладбище.
Я знал это. Врачи знали. Потом врачи перестали знать, потому что я купил одного,
запугал второго, а третьему объяснил, что молчание продлевает жизнь эффективнее
витаминов. Алессандро не знал. Мать не знала. Семья не знала. В мире Монтеверде
мужчина без возможности зачать наследника превращался не в больного, а в позор. А
позор у нас не лечили. Его прятали, пока могли, а потом закапывали.
Я спрятал.
И эта ложь вернулась ко мне в теле Лины.
В ее животе.
В ее глазах на кладбище, когда она прошептала по-русски “не отдам”, а я ответил ей
на ее языке, потому что да, маленькая вдова, клетка уже знает твой язык. Я выучил
достаточно русских слов за годы дел с портами, оружием и северными партнерами, но
никогда они не звучали во мне так грязно, как когда касались ее. Ее имя вообще стало
отдельным языком. Лина. Два слога. Мягкая ловушка для зубов.
Я налил себе виски.
Не выпил.
Смотрел, как янтарная жидкость дрожит в стакане, и вместо огня видел другую ночь.
Весенний прием у матери. Конец апреля. Белые скатерти, лимонные деревья в кадках,
музыка, гости, женщины с открытыми плечами, мужчины с закрытыми мыслями.
Алессандро напился быстрее, чем обычно, потому что проиграл больше, чем мог
признать, и весь вечер цеплялся за Лину под столом — пальцами в ее колено, в бедро, в
ткань платья, как ребенок, который боится, что игрушку отнимут. Я видел, как она терпела.
Сидела ровно. Улыбалась, когда к ней обращались. Отводила взгляд, когда его рука
становилась слишком настойчивой. Потом выпила вино. Потом еще. Потом таблетку от
мигрени, потому что у нее побелели губы и дрожали ресницы от боли.
Я должен был уйти.
Я часто думаю, что все самое страшное в жизни начинается не с действия, а с того
момента, когда ты не уходишь.
Ночь опустилась на дом густо, как черная ткань. Гости разъехались. Мать исчезла в
своих комнатах. Алессандро унесли спать двое слуг, потому что мой брат умел быть
благородным только в вертикальном положении, а в горизонтальном превращался в
бессмысленное тело с запахом алкоголя.
Лина осталась в зимнем саду.
Я нашел ее у стеклянной двери, выходящей на террасу. Босая. Тонкая. В светлом
платье, которое соскользнуло с одного плеча, открывая кожу у ключицы. Волосы
распались по спине, и в полумраке она казалась не женой моего брата, а чужой ошибкой,
которую Бог оставил у меня на пути, чтобы проверить, насколько глубоко я уже
провалился.
— Вам нельзя быть здесь одной, — сказал я.
Она обернулась не сразу.
Глаза затуманены. Не пустые. Не спящие. Не мертвые. Живые, слишком живые, с
вином, болью, обидой и тем отчаянным блеском, который появляется у женщин, когда они
устали быть правильными.
— А с вами можно? — спросила она.
Я должен был ответить “нет”.
Должен был позвать служанку. Отвести ее в комнату. Оставить у двери и больше
никогда не подходить ближе, чем требует семейный этикет.
Я подошел.
— Со мной опаснее.
Она усмехнулась. Слабо, криво, почти по-детски дерзко.
— В этом доме все опасно. Даже цветы.
Лилии. Она ненавидела лилии еще тогда. Я узнал это по тому, как она отодвинула вазу
на столике, будто цветы могли укусить. Странная деталь. Ненужная. Но именно такие
детали почему-то остаются в памяти крепче, чем крики.
Мы говорили. Не помню о чем. О России. О море. О том, что Алессандро не любит
тишину. О том, что она иногда забывает слова на итальянском и делает вид, что поняла,
потому что устала объяснять свою чуждость. Ее речь расползалась мягче обычного, но
мысли держались. Она не была без сознания. Не была вещью. Не была телом, которое
можно взять и потом списать на вино.
Вот почему моя вина хуже.
Я не могу сказать себе, что не знал.
Знал.
Она была уязвима. Пьяна. Расстроена. Одинока. Но когда я коснулся ее щеки, она не
отшатнулась. Она закрыла глаза и прижалась к моей ладони так, будто ждала этого
прикосновения слишком долго, и у меня внутри сорвало что-то с петель. Не сердце. У
меня нет таких простых органов для литературы. Скорее клетку, где сидело все, что я
держал под замком с ее свадьбы.
— Не надо, — сказал я.
Сам себе.
Ей.
Богу, если он решил послушать в доме Монтеверде.
Лина открыла глаза.
