***
Прошло два дня, наступил третий — но в палаточный лагерь в лесу так никто и не вернулся.
Ни мать мальца, ни прочие обитатели кемпинга не объявились, и надежда на их возвращение таяла с каждой минутой. Да и спокойствие наше было на исходе: в любой момент на огонёк могла пожаловать стая или кто-нибудь из оголодавших выживших, бродивших по лесам.
— Я вот что думаю, — сказал за завтраком Ефим. — Надо уходить вниз по реке. Все поселения испокон веку по берегам ставились: держись воды — и на людей выйдешь. А лесом пойдём — заблудимся к чертям, и поминай как звали.
— Пешком вдоль берега долго, — заметил Филин.
— А кто говорит, что пешком? Плот сладим. Река сама понесёт — знай правь.
Мысль всем пришлась по душе, и за дело взялись в то же утро.
В хозяйственной палатке среди прочего добра нашлись ножовка, топорик на длинной ручке и целый моток капроновой верёвки — туристы, царствие им небесное или же благополучного пути, смотря по тому, где они всё же, собирались явно основательно. Ефим первым делом повёл нас по берегу и с ходу забраковал три дерева из четырёх.
— Сырое бревно в воде — что утюг, — поучал он, постукивая обухом по стволам. — Нам только сухостой нужен. Вот, гляди: кора отслоилась, звенит — это наше.
— Ты как говоришь, будто всю жизнь в глухой деревне прожил, лес валил да рыбу ловил, — пошутил Филин. — Городской же, вроде? Наверняка твое общение с природой-матушкой ограничивалось лишь вылазками на дачу?
— Ну не скажи… — покачал головой Ефим. — Когда помоложе был, и на рыбалку ездил, и в тайгу за шишками да грибами.
— Молодец, дед. Видишь, как оно теперь всё пригождается, а кто бы знал.
— А ты поживи с мое… — деловито прищурившись, ответил Ефим.
Свалили несколько сухих сосен, каждую отмерили метра по четыре и распилили, срезали сучья. Брёвна вышли толщиной с хорошее ведро — не тяжеловесы, но и не хворост. К воде таскали волоком, вдвоём-втроём, и к вечеру первого дня все бревна лежали рядком у самой кромки. Руки отваливались, спины не разгибались — зато материал был готов. Поработали сегодня плотно.
Все следующее утро крепили и вязали. Ефим командовал по-хозяйски: брёвна уложили на два поперечных подтоварника, и он показывал, как тянуть верёвку восьмёркой, с оттяжкой, чтобы узел не полз. Тут же вырубили и пару шестов подлиннее.
Искра же возилась с малышом. Он к ней как-то удивительно быстро привязался. Профессор был на подхвате — подавал, придерживал, путался под ногами и дважды чуть не утопил топорик. Что тут скажешь — человек науки. К хозяйственным делам не приспособлен.
Ночами дежурили по очереди. Иногда ветер колыхал подвешенные банки, и от их звяканья сон слетал мигом, казалось, идёт кто-то. Но обходилось: лагерь стоял тихий, никто не появлялся.
К уходу мы тоже подготовились загодя. Набили три рюкзака продуктами и водой, сложили всё, что нашли в лагере: спички, ножи, фонарики, остаток верёвки, котелок да аптечку.
Мальчуган наблюдал за всем этим почти что молча, да и вообще оказался на редкость спокойным. Ходил за Искрой повсюду, как хвостик, держась за штанину, а на руках у неё и вовсе затихал. И всё время молчал. С того первого «мама» в палатке он не произнёс больше ни слова — даже когда к нему обращались, только смотрел серьёзными глазами.
— Откуда ж ты взялся, а? — рассуждала Искра, перебирая его светлые волосёнки. — Кто ты такой? Почему тебя одного здесь бросили? Как они могли, сволочи?
Малец в ответ только молчал, то и дело засовывая палец в рот.
Профессор понял, что в нашем деле от него толку мало, и переметнулся к Искре, помогать с ребенком да картошку чистить.
Мальцу особенно понравились очки Слободского, которые он каждый раз пытался сдернуть у того с носа, когда профессор наклонялся к ребенку или брал на руки. Но ни разу они ещё ему не достались, каждый раз ученый ловко, хотя и с некоторой тревогой на лице, уклонялся.
* * *
К вечеру второго дня работы плот был почти готов. Оставалось спустить его на воду. Мы с Филином как раз подтягивали узлы, Ефим помогал — и тут в кустах за лагерем послышался шорох.
Мы насторожились и притихли.
— Показалось, поди, — шепнул Ефим.
Конечно, когда долго ко всему прислушиваешься, то может быть и такое, а всё-таки мы затихли и выждали. Шорох повторился — и теперь он был ближе.
— Нет, не показалось, — проговорил я вполголоса, чтобы слышали только Филин и Ефим. — Значит так. Живо. Как планировали: сгребаемся и уходим.
— Так мы ж еще не закончили, — обеспокоенно проговорил Ефим. — Надо проверить, выдержит ли нас.
— Поднимаемся, — скомандовал я. — И к берегу. Искра — за мной, надо забрать вещи из палатки.
Стараясь не шуметь, мы прихватили рюкзаки и оружие и двинулись к воде. Профессор взял малыша на руки и засеменил следом. Я подбежал к Филину и Ефиму — помочь спустить плот. Он у нас сразу стоял на бревнышках.
— А ну навались! — скомандовал я и поддел шестом, как рычагом.
А кто-то тем временем добрался до «сигналки».
— Молчуны! — выдохнула Искра.
По лагерю рассыпалось звяканье банок, и на несколько секунд всё стихло: твари встали, как вкопанные, сперва не понимая, откуда звук, где искать его источник. Потом за деревьями затрещало снова, и стая попёрла прямо на палатки.
— Крайнее бревно не держится! — прошептал Филин, налегая на бревно коленом. — Узел не дотянули!
— Вяжи как есть! — прошипел Ефим, накинул петлю поверх, дёрнул на себя. — На живую! Потом перетянем!
Общими усилиями плот всё-таки столкнули, но крайнее бревно так и осталось прихваченным наспех.
Мы покидали поклажу. И тут неожиданно малыш засмеялся.
Звонко, на весь берег — что-то его, видно, позабавило, то ли самые разные вещи в одной куче, то ли плеск волн. И молчуны разом взяли звук: треск за палатками сорвался в топот, и на берег из зарослей высыпали серые фигуры. Их с каждой секундой становилось все больше.
— На плот! — крикнул я, уже не таясь. — Быстрее!
Мы позапрыгивали на брёвна, я схватил шест — молчуны уже подбегали к воде.
— О господи! Кто знает, они плавать умеют? — испуганно проговорила Искра, прижимая к себе мальца.
— Вроде бы, нет, — ответил я, упирая шест в дно. — Сейчас узнаем точно.
Я оттолкнулся что было сил, и плот пошёл от берега. Молчуны посыпались в воду следом. Они лезли всё дальше, тянули к нам руки, бредя уже по пояс в воде, затем по грудь, а первые, кто сунулся на глубину, начали захлёбываться. Плавать они всё-таки не умели. Но вместо того, чтобы повернуть назад, они упрямо лезли за плотом — и тонули один за другим, беззвучно уходя под воду.
Несколько тварей успели-таки вцепиться в край плота, и пришлось сбивать их шестами, молотя по пальцам, по головам, пока течение не подхватило нас всерьёз и не оторвало от мелководья.
А потом мы заметили ещё одного.
Он плыл следом за плотом по-собачьи, ходко, уверенно выгребая против волны.
— Посмотрите, — прошептал профессор. — Это же человек. Наверняка человек: молчуны ведь не умеют плавать.
— Что ты городишь? — перебил Филин. — Какой, на хрен, человек? По-твоему, нормальный человек будет разгуливать голым посреди стаи в лесу?
— Но взгляните: он плывёт вполне осознанно! У него рефлексы человека!
Пловец тем временем приблизился, и мы разглядели его лицо. И засомневались: не было в этом лице ни привычного остервенения, характерного для этих тварей, ни жуткого оскала, ни напрочь опустевшего взгляда — обычное, почти человеческое лицо.
— А глянь, и вправду, вроде, человек, — проговорил Ефим, прищуриваясь, и шагнул тихонько ближе, к краю плота, чтобы получше рассмотреть пловца.
Мы замедлились, подгребая шестами. Пловец подошёл к плоту вплотную, уверенно ухватился за бревно и стал подтягиваться. Я протянул ему шест — помочь.
— Эй! — окликнул я его, но в ответ тишина.
И он тут же оскалился и вцепился в шест зубами и обеими руками. Намертво, как бульдог.
— Сука! Да никакой это не человек! — Филин подскочил ко мне и со всей силы ткнул в него своим шестом. — Тварь это!
Я дёргал шестом, пытаясь стряхнуть молчуна, но хватка у того была железная — челюсти не разжимались. Филин бил своим шестом ему в голову — раз, другой, со всей силы, — и только с третьим таким ударом молчун обмяк, разжал зубы и ушёл под воду.
— Что же это было? — выдохнул Филин, переводя дух. — Плавающий молчун. Ещё и кусается. Что ж это за тварь такая? Они ведь не кусались?
— Такое впечатление, что они меняются, — сказал я, глядя на расходящиеся по воде круги. — Ну или это какая-то другая их разновидность… Вспомните альф: они ведь тоже появились не сразу. Возможно, это какой-то новый подвид.
— Если так, до дело плохо, — сплюнул в воду Филин. — Кусачих нам еще не хватало…
* * *
Молчуны остались далеко позади. Река несла нас вниз по течению, помалу сужаясь и набирая ход, и вот плот затянуло в боковое ответвление.
— Толкай! — крикнул я Филину и сам навалился на шест, но без толку. В основное русло мы не попали. И скоро на воде то тут, то там стали появляться валуны, между которыми приходилось маневрировать.
— Ого, — проговорил Филин, вглядываясь вперёд. — Пороги. Надо бы к берегу прижиматься, уходить с середины.
Но не тут-то было. Река несла нас, волокла плот со всё большей мощью, его бросало из стороны в сторону, им становилось сложнее управлять, шесты уже не помогали.
Первым сдало крайнее бревно — вязаное второпях. Наспех накинутая петля сползла, бревно заходило ходуном, стукаясь о соседние, потом стало отставать, и в щель между брёвнами захлестала вода. Следом ослаб и второй узел: плот на глазах превращался из настила в связку расползающихся брёвен. То ли мы плохо связали, то ли плот был не рассчитан на такие экстремальные похождения.
— Ну всё, хана нам, — проговорил Филин, показывая вперёд. — Видите камень? Сейчас об него долбанёт — костей не соберём. Как в воде окажемся — гребите все что есть силы к берегу!
— А что делать с ребёнком? — испуганно спросил профессор. – Он-то точно не плавает.
Искра глянула на одного, потом на другого — и, ни слова не говоря, выхватила из рюкзака тряпку, обмотала ею малыша и плотно привязала его к себе, к самой груди. Малец не пискнул — только вцепился ручонками в её куртку.
Плот снова швырнуло, в этот раз прямо на камень. Мы устояли, но он рассыпался у нас прямо на глазах: брёвна расходились, верёвки ползли, вода била снизу в каждую щель. Еще немного, и он развалится полностью, а мы окажемся в воде.
И тут мы почувствовали толчок.
В брёвна, глухо лязгнув, намертво вцепился железный крюк на тросе — и нас потянуло к берегу.
