Конечно, когда долго ко всему прислушиваешься, то может быть и такое, а всё-таки мы затихли и выждали. Шорох повторился — и теперь он был ближе.
— Нет, не показалось, — проговорил я вполголоса, чтобы слышали только Филин и Ефим. — Значит так. Живо. Как планировали: сгребаемся и уходим.
— Так мы ж еще не закончили, — обеспокоенно проговорил Ефим. — Надо проверить, выдержит ли нас.
— Поднимаемся, — скомандовал я. — И к берегу. Искра — за мной, надо забрать вещи из палатки.
Стараясь не шуметь, мы прихватили рюкзаки и оружие и двинулись к воде. Профессор взял малыша на руки и засеменил следом. Я подбежал к Филину и Ефиму — помочь спустить плот. Он у нас сразу стоял на бревнышках.
— А ну навались! — скомандовал я и поддел шестом, как рычагом.
А кто-то тем временем добрался до «сигналки».
— Молчуны! — выдохнула Искра.
По лагерю рассыпалось звяканье банок, и на несколько секунд всё стихло: твари встали, как вкопанные, сперва не понимая, откуда звук, где искать его источник. Потом за деревьями затрещало снова, и стая попёрла прямо на палатки.
— Крайнее бревно не держится! — прошептал Филин, налегая на бревно коленом. — Узел не дотянули!
— Вяжи как есть! — прошипел Ефим, накинул петлю поверх, дёрнул на себя. — На живую! Потом перетянем!
Общими усилиями плот всё-таки столкнули, но крайнее бревно так и осталось прихваченным наспех.
Мы покидали поклажу. И тут неожиданно малыш засмеялся.
Звонко, на весь берег — что-то его, видно, позабавило, то ли самые разные вещи в одной куче, то ли плеск волн. И молчуны разом взяли звук: треск за палатками сорвался в топот, и на берег из зарослей высыпали серые фигуры. Их с каждой секундой становилось все больше.
— На плот! — крикнул я, уже не таясь. — Быстрее!
Мы позапрыгивали на брёвна, я схватил шест — молчуны уже подбегали к воде.
— О господи! Кто знает, они плавать умеют? — испуганно проговорила Искра, прижимая к себе мальца.
— Вроде бы, нет, — ответил я, упирая шест в дно. — Сейчас узнаем точно.
Я оттолкнулся что было сил, и плот пошёл от берега. Молчуны посыпались в воду следом. Они лезли всё дальше, тянули к нам руки, бредя уже по пояс в воде, затем по грудь, а первые, кто сунулся на глубину, начали захлёбываться. Плавать они всё-таки не умели. Но вместо того, чтобы повернуть назад, они упрямо лезли за плотом — и тонули один за другим, беззвучно уходя под воду.
Несколько тварей успели-таки вцепиться в край плота, и пришлось сбивать их шестами, молотя по пальцам, по головам, пока течение не подхватило нас всерьёз и не оторвало от мелководья.
А потом мы заметили ещё одного.
Он плыл следом за плотом по-собачьи, ходко, уверенно выгребая против волны.
— Посмотрите, — прошептал профессор. — Это же человек. Наверняка человек: молчуны ведь не умеют плавать.
— Что ты городишь? — перебил Филин. — Какой, на хрен, человек? По-твоему, нормальный человек будет разгуливать голым посреди стаи в лесу?
— Но взгляните: он плывёт вполне осознанно! У него рефлексы человека!
Пловец тем временем приблизился, и мы разглядели его лицо. И засомневались: не было в этом лице ни привычного остервенения, характерного для этих тварей, ни жуткого оскала, ни напрочь опустевшего взгляда — обычное, почти человеческое лицо.
— А глянь, и вправду, вроде, человек, — проговорил Ефим, прищуриваясь, и шагнул тихонько ближе, к краю плота, чтобы получше рассмотреть пловца.
Мы замедлились, подгребая шестами. Пловец подошёл к плоту вплотную, уверенно ухватился за бревно и стал подтягиваться. Я протянул ему шест — помочь.
— Эй! — окликнул я его, но в ответ тишина.
И он тут же оскалился и вцепился в шест зубами и обеими руками. Намертво, как бульдог.
— Сука! Да никакой это не человек! — Филин подскочил ко мне и со всей силы ткнул в него своим шестом. — Тварь это!
Я дёргал шестом, пытаясь стряхнуть молчуна, но хватка у того была железная — челюсти не разжимались. Филин бил своим шестом ему в голову — раз, другой, со всей силы, — и только с третьим таким ударом молчун обмяк, разжал зубы и ушёл под воду.
— Что же это было? — выдохнул Филин, переводя дух. — Плавающий молчун. Ещё и кусается. Что ж это за тварь такая? Они ведь не кусались?
— Такое впечатление, что они меняются, — сказал я, глядя на расходящиеся по воде круги. — Ну или это какая-то другая их разновидность… Вспомните альф: они ведь тоже появились не сразу. Возможно, это какой-то новый подвид.
— Если так, до дело плохо, — сплюнул в воду Филин. — Кусачих нам еще не хватало…
* * *
Молчуны остались далеко позади. Река несла нас вниз по течению, помалу сужаясь и набирая ход, и вот плот затянуло в боковое ответвление.
— Толкай! — крикнул я Филину и сам навалился на шест, но без толку. В основное русло мы не попали. И скоро на воде то тут, то там стали появляться валуны, между которыми приходилось маневрировать.
— Ого, — проговорил Филин, вглядываясь вперёд. — Пороги. Надо бы к берегу прижиматься, уходить с середины.
Но не тут-то было. Река несла нас, волокла плот со всё большей мощью, его бросало из стороны в сторону, им становилось сложнее управлять, шесты уже не помогали.
Первым сдало крайнее бревно — вязаное второпях. Наспех накинутая петля сползла, бревно заходило ходуном, стукаясь о соседние, потом стало отставать, и в щель между брёвнами захлестала вода. Следом ослаб и второй узел: плот на глазах превращался из настила в связку расползающихся брёвен. То ли мы плохо связали, то ли плот был не рассчитан на такие экстремальные похождения.
— Ну всё, хана нам, — проговорил Филин, показывая вперёд. — Видите камень? Сейчас об него долбанёт — костей не соберём. Как в воде окажемся — гребите все что есть силы к берегу!
— А что делать с ребёнком? — испуганно спросил профессор. – Он-то точно не плавает.
Искра глянула на одного, потом на другого — и, ни слова не говоря, выхватила из рюкзака тряпку, обмотала ею малыша и плотно привязала его к себе, к самой груди. Малец не пискнул — только вцепился ручонками в её куртку.
Плот снова швырнуло, в этот раз прямо на камень. Мы устояли, но он рассыпался у нас прямо на глазах: брёвна расходились, верёвки ползли, вода била снизу в каждую щель. Еще немного, и он развалится полностью, а мы окажемся в воде.
И тут мы почувствовали толчок.
В брёвна, глухо лязгнув, намертво вцепился железный крюк на тросе — и нас потянуло к берегу.
Глава 3
Спасены!!!
Только это и стучало в мыслях, но мы всё-таки вглядывались в берег, пытаясь рассмотреть, кто тянет трос. Однако за прибрежными зарослями ничего было не разглядеть. Только когда полузатонувшие брёвна подтащили совсем близко, мы увидели двоих.
Первым был рослый и плечистый парень лет двадцати пяти — он перебирал трос ручищами, как рыбак невод, и наш разбитый плот шёл к берегу послушно, будто за баржей на буксире. Рядом стоял второй, щупленький, невысокого росточка, а выглядел намного старше. Он не помогал тянуть, только смотрел и щурился. Лицами эти двое были похожи, как две картофелины из одного гнезда: сразу видно — отец с сыном.
Плот ткнулся в берег, и мы попрыгали на мелководье. Искра с примотанным к груди мальцом аккуратно выбралась последней, Ефим при этом поддерживал её под локоть. Я снова оглядел наших спасителей. С виду обычные деревенские жители.
— Спасибо, мужики, — сказал я, выжимая рукав. — Ещё бы полминуты — и размазало бы нас по камням.
— Я Прохор, — старший протянул мне твёрдую, как деревяшка, ладонь. — А это сынок мой, Давид. Сами-то кто такие будете? Куда вас понесло? Нешто не знаете, что по этой реке ходить опасно? Тут кругом пороги, течение быстрое.
— Да мы не местные, — уклончиво проговорил я. — От стаи молчунов спасались, вот и пришлось уходить по воде.
— Молчунов?
— Обратившихся людей, — пояснил я. — Так мы их называем.
— Всё понятно, — покивал Прохор. — А направляетесь-то куда?
— Если бы знали… Вот вышли к людям, к вам… уже который день по лесам блуждаем.
— Ну если вы человеки не злые, то поможем вам. Голодные небось? — проговорил Прохор, и морщинки у его глаз собрались лучиками. — О, гляжу, у вас и мать с ребятёночком. Нельзя голодать, дитё ведь…
— Это не мой сын, — поджав губы, проговорила Искра, а сама только крепче прижала мальчонку к себе. — Мы… нашли его. Нашли в лесу.
— Как это, в лесу? — старик свел седые брови на переносице, с виду он был обычным пенсионером, но вот рубаха на нем из льна и поясок тесемкой — совсем не из привычной прежде современности.
Впрочем, после всего увиденного и пережитого эти детали не казались такой уж диковинкой. Главное, эти двое в разуме и стволами в нас не тычут.
— Представляете! – отвечала тем временем Искра. – Там были палатки и… вы не знаете, где его мамаша, случайно? А? Ну вы же здесь местные…
— Батюшки! — всплеснул руками Прохор. — В лесу! Такую кроху! Да как же он там один остался?
— Я же говорю! Понятия не имеем… — раздражалась Искра, всё, что касалось мальчонки, ее почему-то здорово задевало. — Видимо, бросили его в лагере… от беженцев остался… Но кроме него там никого не было…. Мы все просмотрели. Мы сами там несколько дней пробыли, специально ждали. Это там, не так далеко, выше по течению.
— Ох-хохо, — покачал головой Прохор, сердобольно поглядывая то на ребенка, то на Искру.
— А вы здесь где-то живёте? — спросил я.
— С божьей помощью обитаем, — кивнул Прохор. — У нас тут своё поселение, небольшое. Мы в нём давненько живём — отцы наши от городской суеты ушли, а нас сюда мальцами привезли. В большой мир не лезем, и он к нам не суётся. Живём, чем Бог послал... И сейчас особливо это нам помогает. Выжили мы, когда другие голыми по лесам бегают да на каждый звук бешеной псиной бросаются. Только что не лают, а молчат, рты раззявив.
— Это молчуны, — кивнул я. — А вы как избежали обращения?
— Обращения? – вскинул седую бровь старик.
— Ну… ваши люди из поселения, – разъяснил я. — Как они не превратились в этих голых?
— С божьей помощью… — прищурился дед. — Что ж, пойдёмте в поселок, чего на берегу толочься...
Он указал рукой на тропинку и первым повернулся к лесу. Давид молча подхватил с камней плетеный садок — в ней трепыхалось несколько крупных рыбин. Потом свернул веревку с крюком в моток, повесил через плечо и зашагал следом за отцом. Выглядели они вполне адекватными, так что мы без всяких сомнений и совещаний пошли следом.
Топали через лес около получаса. И вот, наконец, чаща отступила, обнажив широкую излучину реки с поймой.
Мы разом встали.
Посреди глухомани, в широкой луговине у изгиба реки, стояло настоящее село будто бы из прошлого века — дворов тридцать, не меньше. Дома были не дома — терема: срубы из потемневшего кругляка с резными наличниками, а у иных — даже с башенками наверху. Между домами зеленели огороды с кустистой картошкой, а по краю поселения, у самого леса, стояли рядком ульи-колоды. Ни столбов, ни проводов — будто мы вышли не в поселок, а из своего века в чужой.
— Ну как? — Прохор довольно огладил бородёнку, глядя на наши ошалелые лица. — То-то. Руками всё, без городских штучек. Электричества у нас отродясь не было — и слава богу: как весь ваш свет погас, мы того и не заметили. Мир ваш катится в пропасть, а у нас ничего не меняется.
— А от молчунов как обороняетесь? — спросил Филин, оглядывая не слишком массивную изгородь из горбыля. — Таким разве что овцу удержишь. Забор-то у вас — одно название.
— Молчуны? Так вы, значит, их называете? Для нас они падшие. Но пока то, разве что, разговоры.
— Неужели к вам еще ни один не забредал?
— А нас Бог бережёт, — просто ответил Прохор и посмотрел на Филина ясными глазами. — За столько лет ни одна беда через реку не перешла. А через лес и подавно… Вот только вы теперь, будто с неба свалились…
Филин скептически нахмурился, но переспрашивать не стал.
По селу мы шли, как по музею. Пахло дымком и свежей щепой; где-то тюкал топор, от дальнего двора доносился перезвон металла и шипение — кузня, определил я. Мужики ходили в холщовых рубахах навыпуск, бабы в длинных платьях и платках. И все при виде нас останавливались, чуть кланялись Прохору и провожали нашу компанию долгими взглядами. Так смотрят в любой глухой деревушке, где чужаки – небывалая редкость.
Детей я приметил всего двоих или троих, и это в селе на тридцать дворов, — но додумать эту мысль не успел.
— Вот и хата моя, — объявил Прохор.
Двор у него был просторный и до того ухоженный, что казался сошедшим с картины, как в Шушенском: поленница выложена ровной стенкой, полешко к полешку. Под навесом сушились пучки трав, связанные с аптечной аккуратностью. У дальнего угла стоял бревенчатый амбар, и на его двери висел тяжёлый кованый замок, и даже он казался будто бы чужеродным — других замков я в этом диковинном селе пока что не видел. А за амбаром, у самой бани, торчал из земли резной деревянный столб в человеческий рост, с грубо вырубленным ликом — глаза-щели да борода клином.
— Это что у вас? — кивнул я на столб.
Но Прохор вопроса будто и не услышал. Только поторопил нас дружелюбно:
— Ну чего-сь застыли? А ну-ка проходите в дом, да не тушуйтесь…
Мы вошли. В избе было сумрачно и чисто. Вдоль бревенчатых стен тянулись широкие тёсаные лавки, у окна стоял длинный стол на толстых ногах, в углу белела громадная печь. Всё — стол, лавки, посудные полки — было из дерева, гладкого, выскобленного вручную, явно без станков и без единой капли краски или лака. Пахло сушёной травой, тёплым хлебом и ещё чем-то сытным, наваристым.
Навстречу из соседней комнаты вышла женщина — немолодая, худенькая. Она прижала к груди руки и удивленно уставилась на нас.
— Познакомьтесь, жена моя, Марфа, — сказал Прохор.
— Проходите, проходите, гости дорогие! — захлопотала та, будто мы были не чужие люди с реки, а долгожданная родня. — Садитесь за стол, я как раз картошечки отварила, мужа с сыном к обеду ждала, но на всех хватит.
Она забегала между печью и столом, и стол этот на глазах стал заполняться: миска дымящейся круглой картошки, квашеная капуста с солеными огурцами из бочки, маринованные грибы, жареная речная рыба на большом блюде. Посреди всего этого богатства встала бутыль с чем-то тёмным. Я уж подумал, это домашнее пиво, но оказалось другое.
— Квасок свой, на травах, — похвалилась Марфа. — Испейте с дороги.
Мы, издёрганные борьбой за жизнь и подначиваемые ароматами, набросились на угощения, ели так, что за ушами трещало. После сухарей и консервов домашняя еда казалась царским угощением, а уж рыба и вовсе таяла во рту.
— Спасибо, хозяюшка, — поблагодарил Ефим, отваливаясь от стола. — Давно мы таких яств не видали.
— Спасибо, — кивнул и я, и все остальные следом.
— А вы оставайтесь у нас, — вдруг напрямую предложил Прохор, разглаживая бороду. — Как я успел понять, идти вам всё одно некуда. А у нас здесь хорошо, спокойно. Люди добрые, приветливые. И дом вам свободный найдём.
