— Удобно. — Я провёл ногтем по стыку кадров, где звук становился слишком чистым.
По его словам, фрагмента хватало.
— Для суда, который ты уже назначил, достаточно и фотографии виселицы.
Лис остановил кадр на лице Дарины. Я смотрел на её глаза. Человек может сдержать слова, жесты, даже слёзы, но не взгляд в секунду, когда произносит имя того, кого ненавидит. В её взгляде не было ненависти. Там была боль такой глубины, что мне захотелось отвернуться.
Лис заметил, что я ищу Дарине оправдание. Я не убрал палец с изображения её замершего лица, не давая закрыть запись. — Я ищу начало разговора.
Он возразил: начало не изменит фразу об устранении. — Зато может изменить, кого она собиралась устранить: меня, угрозу мне или человека, которого вы сделали из меня. Слова вырвались сами. В комнате стало холодно. Лис медленно закрыл ноутбук.
— Осторожнее, Максим. Сомнение — первый симптом возвращения зависимости.
— А слепая вера — последний симптом идиотизма.
Лис развёл руками. — Поэтому нужен публичный суд. Там предъявят документы, свидетелей, записи. Там Дарина сможет объясниться.
— Перед толпой, которой ты заранее раздашь нужные ответы.
— Перед законом.
— Закон, который держишь за горло ты, называется заложником.
Лис улыбнулся и откинулся в кресле, будто моё сопротивление тоже было заранее занесено в его папку. Не отводя взгляда, я молча закрыл документы и подвинул их к нему. Пусть считает, что я принял его правила. Мне нужен был человек, который слишком уверен, что уже меня победил.
Я подошёл вплотную. Лис был ниже, тоньше, физически слабее, но смотрел спокойно. Он привык считать, что знание делает его неуязвимым. Люди часто путают осведомлённость с бессмертием.
— Запомни формулировку, — произнёс я. — Если хоть один человек прикоснётся к Дарине без моего приказа, отвечать будешь ты.
— Даже если она окажет сопротивление?
Я упёрся ладонями в стол. — Особенно тогда.
— Даже если попытается сбежать?
— Пусть попробует.
Мне вдруг почудился женский смех — низкий, тёплый, беззастенчивый. «Ты никогда не умел просить, Максим. Только запирать двери и надеяться, что я сама догадаюсь остаться». Я не знал, было ли это воспоминание или ещё одна заноза, вбитая Вороновыми в мой мозг. Но голос оказался таким живым, что на секунду пересохло в горле. Лис наблюдал слишком внимательно.
— Что-то вспомнил?
— Да. Почему не люблю повторять приказы.
Я вызвал начальника группы захвата. Мужчина вошёл и застыл по стойке смирно.
— Дарину Воронову взять сегодня. Она на шестом месяце, поэтому её не бросать, не бить в живот и грудь, не связывать за спиной и не давить на шею. Обыск проводит женщина. Медик с кислородом и акушерским комплектом едет в головной машине. Оружие применять только против вооружённого сопровождения. Таю и пятилетнего Марка доставить живыми и содержать вместе.
— Если окажется вооружена — обезоружить.
Начальник группы не отступил. — Если окажет сопротивление?
— Терпеть.
— Командир, это может стоить людям жизней.
— Тогда возьми тех, чьи жизни стоят дешевле неповиновения.
Мужчина сглотнул и ответил: «Так точно». Я добавил: тот, кто оставит на Дарине хотя бы синяк, получит такой же — на каждом квадратном сантиметре тела. Начальник вышел. Лис тихо захлопал. — Впечатляет. Осталось назвать это заботой.
— Назови как хочешь. Только не перепутай с разрешением.
Я остался один. На столе лежали два приговора: отрицательный анализ Якова и фотографии Дарины. Бумаги убеждали, что они чужие. Привычные образы и реакции ничего не подтверждали. Зато лабораторное заключение называло Дарину биологической матерью, а решение об усыновлении — приёмной; это означало: кто-то рассчитывал, что я не стану читать дальше строки, которая режет сильнее.
Я взял снимок Дарины. Её холодные светло-голубые глаза смотрели мимо камеры, лицо было спокойным и опасно прекрасным. Мне хотелось заставить её посмотреть на меня и тут же спросить себя, не было ли даже это желание подложено мне чужими словами.
— Ты предала меня? — спросил я у фотографии.
Ответа не было. Но когда через несколько минут по рации сообщили, что группа обнаружила Дарину и начинает захват, я встал так резко, что кресло опрокинулось. Разум требовал суда. Я пошёл увидеть своими глазами, как выполнят мой приказ. Это была единственная причина, которую я согласился назвать. Но машина шла быстрее разрешённого, а каждая минута уже казалась расстоянием между живым свидетелем и трупом.
Глава 3
Они пришли на рассвете, когда темнота уже начала сереть, но утро ещё не решилось назвать себя утром, словно даже день боялся смотреть на то, что осталось от нашего убежища после ночного обстрела. В подвале пахло кровью, мокрой одеждой и йодом; раненые стонали сквозь зубы, дети спали прямо на полу, сбившись вокруг женщин в один дрожащий живой комок, а я стояла у узкого окна и смотрела, как по разбитой дороге бесшумно ползут чёрные машины. Они двигались медленно, уверенно, без фар — так приезжают не воевать, а забирать то, что уже считают своим.
На шестом месяце тело не прощало мне бессонных ночей. От анемии звенело в ушах, давление скакало, а девочка под сердцем то затихала на несколько мучительных часов, то начинала толкаться от каждого взрыва. Врач запретила мне бегать, падать и таскать тяжести. В нашей жизни это звучало не как назначение, а как плохая шутка.
Накануне я сама застегнула на Тае куртку. Под тканью давно остался лишь бледный рубец; после долгих переходов он иногда тянул, но тринадцатилетняя дочь двигалась быстро и сердито отмахивалась от любой помощи. Марк спал рядом, вцепившись в её рукав пятилетними пальцами. Я не будила его, только убрала со лба тёмную прядь. Он был так похож на отца, что иногда я не могла смотреть без боли.
От Якова и Глеба не было вестей с полуночи. Они должны были передать ложные координаты и вернуться через коллектор. Теперь тишина заполняла все варианты сразу: разбитый телефон, заваленный выход, плен. Я не позволила себе дописать последний вариант.
Когда в окне появились машины, дочь внутри замерла. Я отошла от стекла, выпила несколько глотков воды и приняла назначенную таблетку железа. Она не могла вернуть силы за минуту; это было всего лишь упрямое соблюдение режима в жизни, где любой порядок давно рассыпался. Если мне придётся выйти к ним, я выйду на ногах, а не в виде тела, которое придётся выносить. Это была не храбрость. Просто у моих детей осталось слишком мало взрослых, и я не имела права умереть эффектно.
— Сколько? — спросил Андрей за моей спиной.
— Пять машин. Может, шесть. Последняя осталась за поворотом.
Он выругался, коротко и бесцветно, нажал на защёлку магазина, хотя мы оба знали: патронов не хватит даже для красивой смерти. В соседнем отсеке без наркоза вытаскивали осколок, а снаружи люди моего мужа замыкали кольцо. Ещё два месяца назад я верила, что Максим ведёт свою войну ради нас. После облав, голода и его молчания я уже не знала, осталось ли в нём хоть что-то от мужчины, которому я доверила жизнь наших детей.
— Уводим детей через тоннель, — сказал Андрей. — Стефан встретит у северного выхода. Тая поведёт Марка, врач пойдёт сразу за ними. Если малыш устанет, его понесут. — Он не добавил, что дочь снова откажется от помощи. Это мы оба знали без инструкций.
— Тоннель простреливается.
— Тогда прикроем.
— Чем? Нашей семейной гордостью? Она, конечно, огромная, но пули пока не останавливает.
Он схватил меня за плечи и развернул. Лицо брата было серым от бессонницы, на скуле темнела засохшая кровь, в глазах горело то знакомое бешенство, которым мужчины нашей семьи заменяли страх.
— Даже не думай, Дарина.
— Я ещё ничего не сказала.
— Ты уже попрощалась с комнатой взглядом.
Я усмехнулась, хотя губы не слушались.
— Ненавижу, когда ты становишься наблюдательным в самый неподходящий момент.
— А я ненавижу, когда ты называешь самоубийство стратегией.
За стеной ударил усиленный динамиком голос:
— Дарина Воронова! Выходите одна, без оружия. В случае сопротивления здание будет зачищено.
В подвале проснулись дети. Сначала один плач, потом второй — и через несколько секунд помещение наполнилось всхлипами, шёпотом, молитвами. Маленькая девочка в чужой мужской куртке подняла на меня огромные глаза и спросила у матери, пришли ли плохие. Женщина прижала её к себе и солгала, что всё будет хорошо. От этой беспомощной лжи меня вывернуло до ледяных мурашек вдоль позвоночника. Я слишком хорошо знала цену взрослого обещания, данного ребёнку в минуту ужаса: оно потом всю жизнь гниёт внутри, если взрослый не сумел его выполнить.
Я сняла пистолет с пояса и положила на стол. Пояс давил на низ живота, и малышка стала двигаться чаще. Я положила обе ладони на округлившуюся кожу, дождалась ответного толчка и только тогда повернулась к двери.
— Нет, — повторил Андрей.
— Здесь двадцать семь раненых. Девять детей. Два врача. Если начнётся штурм, они погибнут первыми.
— А если ты выйдешь, погибнешь ты.
— Зато не первой. Уже неплохое повышение в должности.
Он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули пузырьки с лекарствами.
— Хватит прятаться за сарказмом! Ты хочешь к нему. Даже сейчас. Даже после того, как он назвал тебя предательницей и назначил публичную казнь, ты всё равно ищешь повод оказаться рядом!
Слова впились под рёбра, вывернули наружу то, что я пыталась удержать внутри. Да, хотела. Хотела увидеть его так мучительно, что пересыхало в горле и мышцы сводило от невозможности прикоснуться. Хотела убедиться, что за холодным лицом ещё живёт мой Максим, а если не живёт — похоронить его собственными руками. Но снаружи стояли не мои желания. Там стояли вооружённые люди, а за моей спиной плакали дети.
— Я ищу повод оставить вас живыми, — сказала я тихо. — Если ради этого придётся снова встать перед ним на колени, я встану.
— Он не заслуживает твоих коленей.
— Это не награда ему, Андрей. Это цена за них.
Я кивнула на подвал. Брат посмотрел туда, и лицо его дрогнуло. На полу лежал мальчик с перевязанным животом, рядом мать держала пакет с кровью выше его головы и шептала сказку, путая слова. Врач, не поднимая глаз, продолжал работать. В эту минуту мы оба поняли: выбора не было. Иногда выбор — просто красивое слово, которым люди прикрывают момент, когда приходится решить, какую часть себя отрезать первой.
— Потребуй Максима, — произнёс Андрей. — Не говори больше ни с кем.
— Именно это я и собираюсь сделать.
— И если они тронут тебя…
Я сжала пальцы на вороте куртки. — Ты ничего не сделаешь. Выведешь людей через тоннель, когда весь их отряд соберётся у фасада.
— Я не оставлю тебя.
— Оставишь. Потому что, если ты погубишь детей ради сестры, я выживу назло и буду напоминать тебе об этом каждое утро.
Он смотрел на меня долго, ненавидя за правоту, за прошлое, за Максима, за эту вечную привычку превращать собственное тело в щит. Потом прижал лоб к моему и зажмурился.
— Ты не железная.
— Знаю.
— Тогда почему каждый раз позволяешь им прощупывать, когда сломаешься?
— Потому что однажды они устанут раньше меня.
Я обняла его крепко, почти болезненно, вдохнула запах пороха и родной кожи, а затем отстранилась, прежде чем слёзы успели сделать меня слабее. Взяла белый медицинский бинт, обмотала вокруг запястья и вышла из подвала с поднятыми руками.
Холод ударил в лицо. Во дворе лежал тонкий снег, истоптанный тяжёлыми ботинками; на крышах соседних домов чернели стрелки, лазерные точки скользнули по груди и остановились на сердце. Я шла медленно, чувствуя каждый взгляд, каждый ствол, каждую трещину в земле. Впереди стояли люди в чёрной форме без знаков различия. Максима среди них не было.
— Оружие? — спросил командир группы.
— Осталось внутри вместе с моим желанием сотрудничать.
— Руки за голову.
— Я вышла добровольно. Не путайте пленницу с подарком.
Он подошёл ближе, высокий, бритый наголо, с маленькими бесцветными глазами. На бронежилете мигал красный огонёк. Значит, Лис смотрел. Возможно, Максим тоже. От этой мысли сердце ударилось о рёбра так, что стало больно дышать.
— Где Вороновы? — спросил он.
— Перед вами одна.
— Где остальные?
— Если вы не умеете считать, публичный суд получится особенно убедительным.
Его рот дёрнулся. Он схватил меня за запястье и резко заломил руку. Боль прошила плечо, но я не издала ни звука.
— Мне нужен Максим, — сказала я.
— Командир не разговаривает с террористами.
Я подняла подбородок. — Передайте командиру, что его жена вышла к нему без оружия.
— Бывшая жена.
— Попробуйте объяснить это ему, когда он вспомнит.
Он передал сканер женщине из группы. Та надела перчатки, провела прибором вдоль рук, спины и ног, не приближая его к животу, и спросила, чувствую ли я движения ребёнка. Я ответила, что да, крови нет, но низ живота тянет от бессонной ночи. Медик посмотрела на старшего группы так, будто заранее запоминала лицо человека, которого придётся останавливать.
— Внутри дети и раненые, — сказала я. — Я остаюсь у вас. Вы даёте им коридор.
