Оно не поверило.
Я открыл воду, сунул руки под ледяную струю и увидел кровь на костяшках. Не свою — того идиота, которому я свернул шею в допросной. Он ослушался приказа, поэтому умер. Простая арифметика, ясная даже ребёнку. Вот только я знал: убил его не за нож у лица Глеба. Я убил его потому, что лезвие коснулось щеки Якова, а у меня внутри что-то рванулось вперёд раньше мысли — ослепшее, бешеное, отцовское.
Я содрал перчатку и тёр кожу жёстким мылом, пока костяшки не покраснели, но чужая кровь будто въелась под ногти. Перед глазами вспыхнуло: растрёпанный мальчишка лет семи сидит на краю ванны, зло сопит и не даёт обработать разбитую коленку.
«Не трогай. Я сам».
«Конечно, сам. Ты же у нас бессмертный».
«Как ты».
Воспоминание оборвалось так резко, что меня качнуло. Я ударил кулаком по зеркалу. Стекло взорвалось серебряной паутиной, осколок рассёк ладонь, кровь упала в белую раковину и расползлась в воде бледно-розовыми щупальцами. Боль была чистой, честной и потому почти приятной. Она не врала. Не называла меня отцом. Не смотрела глазами, похожими на мои настолько, что хотелось вырвать их из чужого лица.
В дверь постучали.
— Полковник?
— Если здание не горит, исчезни.
— Лис ждёт вас. Срочно.
Я прижал полотенце к ладони, открыл дверь и увидел Лиза — тощего, бесцветного аналитика, который умел появляться без звука и смотреть так, будто мысленно уже подписал протокол твоего вскрытия.
Его взгляд опустился к моей руке.
— Зеркало оказало сопротивление?
— Допроси его. Возможно, признается, на кого работает.
Уголок его рта дрогнул, но глаза остались холодными.
— Пленный переведён в медицинский блок. Второй потерял много крови.
— У Глеба есть имя.
Слова вырвались быстрее, чем я успел их остановить. Лиз приподнял бровь, и мне захотелось вдавить его бледное лицо в стену только за то, что заметил.
— Уже успели познакомиться?
— Уже успел прочитать дело. Попробуй когда-нибудь, помогает не выглядеть идиотом.
Мы пошли по коридору. Лампы вспыхивали над головой одна за другой, и от этого казалось, будто я двигаюсь внутри бесконечного прицела. За каждой дверью кого-то ломали, лечили, учили убивать или убеждали, что все три действия служат одной цели. Я построил здесь порядок из чужой боли и гордился им, пока один избитый мальчишка не произнёс единственное слово, способное превратить мой идеальный механизм в бойню.
— Лис приказал доставить Якова к нему, — сообщил аналитик.
— Нет.
— Это прямой приказ.
Я остановился. Лиз сделал ещё полшага и тоже замер, когда понял, что рядом со мной больше нет безопасного расстояния.
— Ты сейчас кому его повторяешь?
— Вам.
— Смело. Бессмысленно, но смело. Пленный останется в моём секторе.
— Лис считает его приманкой.
— Лис может считать себя Господом Богом. Это не обязывает меня вставать на колени.
— За ним придёт Дарина Воронова.
Её имя вошло под рёбра тупым крюком. Тёмные волосы на белой подушке. Женский смех. Тонкие пальцы на моей щеке. Запах кофе и духов, от которого во сне мне становилось нечем дышать. Затем другие кадры, уже из досье: она передаёт Андрею документы, стоит рядом с Радичем, входит в здание за час до взрыва. Жена, предавшая меня. Женщина, которую тело помнило лучше, чем разум, и ненавидело с такой силой, что ненависть слишком часто напоминала голод.
— Она не придёт.
— Ради сына — придёт.
— Ради моего, по-твоему?
Лиз выдержал взгляд.
— Именно это Лис предлагает вам выяснить.
Лис ждал меня в кабинете, развалившись в моём кресле так свободно, словно уже примерял не мебель — власть. На столе лежала тонкая чёрная папка. Именно такие папки обычно весили меньше пистолета, но убивали куда больше людей.
— Ты задержался, — сказал он.
— Ты сел на моё место.
— А ты сегодня убил моего специалиста.
— Значит, мы оба позволили себе лишнее.
Лис поднялся. Медленно, без раздражения, с той стерильной аккуратностью, от которой мне всегда хотелось проверить, есть ли у него под кожей кровь или вместо неё по венам течёт формалин.
— Человек нарушил приказ, — продолжил я. — Я избавил тебя от проблемы с дисциплиной.
— Ты избавил его от жизни, когда он коснулся лица пленного.
— Совпадение.
— Разумеется. Как и то, что ты приказал перевести Якова Воронова в свой сектор.
Чужая фамилия должна была отделить мальчишку от меня. Не отделила. Я по-прежнему слышал его сорванное «папа» и чувствовал, как это слово скребётся изнутри, пытаясь вскрыть запечатанную память.
— Он ценный источник информации.
— Тогда почему ты не позволил продолжить допрос?
— Потому что мёртвые источники говорят исключительно с идиотами и священниками.
Лис усмехнулся и подтолкнул папку ко мне.
— Я предвидел твоё любопытство.
На первой странице лежало заключение генетической лаборатории. Моё имя. Имя Якова. Таблица маркеров, печать, подписи. Внизу — сухая строка, способная разрезать живого человека без единой капли крови: биологическое отцовство исключено.
Я прочёл её один раз. Потом второй. На третий буквы потеряли форму, но смысл остался прежним.
— Откуда образцы?
— Твои хранятся после лечения. Его кровь взяли после задержания.
— Без моего приказа?
— Ты не единственный человек, способный отдавать приказы.
Я поднял глаза. Лис не отступил, хотя воздух между нами уже звенел, как натянутая перед выстрелом проволока.
— Экспертиза настоящая? — спросил я.
— Ты видишь подписи.
— Я вижу бумагу. Подписи можно купить, печати украсть, лабораторию сжечь.
— Вот оно, — тихо произнёс он. — Одного слова хватило, чтобы ты начал защищать совершенно чужого мальчишку.
— Я защищаю собственную способность думать.
— Нет, Максим. Ты защищаешь то, что Вороновы вложили тебе в голову. Они заранее подготовили Якова. Внешность, жесты, истории из твоего прошлого. Идеальный самозванец, созданный для того, чтобы нажимать на остатки твоих рефлексов.
Я снова посмотрел на фотографию в деле. Разбитое молодое лицо, тёмные брови, синие глаза, ненависть, слишком похожая на мою. Совпадение могло объяснить черты. Подготовка — фразы. Но ничто не объясняло, почему моё тело узнало его раньше, чем я услышал имя.
— Или он сын Дарины от другого мужчины, — продолжил Лис. — Ему дали твою фамилию и воспитали на твоих легендах. Так даже проще. Женщина сохраняет ребёнка любовника, а бесплодного мужа заставляет считать его своим.
Слово «любовник» вошло под рёбра тупым крюком. Перед глазами вспыхнула Дарина: густые тёмные волосы, серо-голубые глаза, тонкие запястья, губы, которые я помнил на вкус, хотя не мог вспомнить ни одного поцелуя. Рядом возникло лицо Стефана Радича из досье — слишком близко возле неё, слишком уверенно среди моих детей.
— Кто его отец?
— Она не назвала.
— Не спрашиваю, что сказала она. Спрашиваю, что выяснил ты.
— Пока ничего.
Я швырнул заключение на стол.
— Тогда твоя работа стоит меньше этой бумаги.
Лис не обиделся. Он вообще редко испытывал чувства, если их нельзя было использовать как оружие.
— Проведём повторную экспертизу, если хочешь. Результат не изменится.
— Образцы возьмут при мне.
— Как прикажешь. Но Яков — только первая часть проблемы.
Он открыл второй раздел. Фотографии, банковские переводы, записи переговоров, тела людей, погибших во время операций Вороновых. Среди снимков была Дарина в чёрном пальто. Она выходила из машины Андрея и держала в руках папку с маркировкой моего подразделения.
— Эти доказательства представят на открытом процессе, — сказал Лис. — Дарина Воронова, Андрей, Радич и остальные ответят за терроризм, убийства и попытку государственного переворота.
— Открытом?
— Именно. Люди должны увидеть падение семьи, которая слишком долго считала себя неприкасаемой. А ты возглавишь суд.
Я рассмеялся. Тихо, без радости.
— Хочешь, чтобы муж публично вынес приговор жене. Дешёвая драматургия.
— Зато убедительная. Если откажешься, все решат, что психологическая обработка Вороновых не снята и командир карателей по-прежнему принадлежит женщине, которая его предала.
— Я никому не принадлежу.
— Тогда докажи.
Он знал, куда бить. Не в разум — в гордость. В ту искалеченную часть меня, которая предпочла бы умереть, чем позволить кому-то увидеть поводок, даже если поводок существовал только в чужих словах.
Я листал материалы. Дарина передавала документы. Дарина входила в дом Радича. Дарина обнимала Якова. В каждом кадре отсутствовало начало и продолжение, но середина выглядела безупречной. Так строят не доказательства — приговоры.
— Она должна быть доставлена живой, — сказал я.
— Разумеется. Суд без подсудимой потеряет выразительность.
— Не передёргивай. Живой и без повреждений.
— Мои люди умеют обращаться с пленными.
Перед глазами возник мертвец у допросного стола.
— Сегодня я видел, как именно.
— Поэтому ты убил человека?
— Поэтому следующий, кто нарушит приказ, умрёт медленнее.
Лис прищурился.
