— Ты ещё не отдал приказ.
Я закрыл папку. В груди билось что-то тяжёлое, бешеное, не согласное ни с бумагами, ни с памятью, ни с моей собственной ненавистью. Если Дарина предала, я заставлю её смотреть мне в глаза, когда буду произносить приговор. Если нет — тот, кто подделал её вину, пожалеет, что не умер до моего возвращения.
— Готовь публичный процесс, — сказал я.
Лис улыбнулся.
— Я знал, что ты выберешь правильно.
— Я ещё не закончил.
Он замолчал.
— Дарину берут мои люди. Доставляют непосредственно ко мне. Допрос провожу я. Никто не касается её, не разговаривает с ней и не входит в помещение без моего разрешения.
— Она обвиняемая, а не твоя собственность.
— Именно поэтому распоряжение должно тебя устраивать.
— Ты защищаешь её.
— Я сохраняю главную свидетельницу.
— Свидетельницу собственного предательства?
Он включил запись. На экране Дарина сидела напротив Андрея в полутёмной комнате и говорила о моём устранении. Звука почти не было, отдельные фразы тонули в помехах, но я различил движение её губ и собственное имя. Она выглядела усталой, осунувшейся, всё такой же невыносимо красивой. Андрей накрыл её руку своей, и у меня внутри поднялось не чувство — бойня. Хотелось выломать экран, добраться до мужчины сквозь время, раздробить каждый палец, посмевший коснуться того, что тело по-прежнему считало моим.
— Когда сделана запись?
— За два дня до взрыва.
— Полная версия?
— Камера была повреждена.
— Удобно.
— Фрагмента достаточно.
— Для суда, который ты уже назначил, достаточно и фотографии виселицы.
Лис остановил кадр на лице Дарины. Я смотрел на её глаза. Человек может контролировать слова, жесты, даже слёзы, но не взгляд в секунду, когда произносит имя того, кого ненавидит. В её взгляде не было ненависти. Там была боль такой глубины, что мне захотелось отвернуться.
— Ты всё ещё ищешь ей оправдание, — заметил Лис.
— Я ищу начало разговора.
— Начало не изменит фразу об устранении.
— Зато может изменить, кого именно она собиралась устранить: меня, угрозу мне или человека, которого вы сделали из меня.
Слова вырвались сами. В комнате стало холодно. Лис медленно закрыл ноутбук.
— Осторожнее, Максим. Сомнение — первый симптом возвращения зависимости.
— А слепая вера — последний симптом идиотизма.
— Поэтому нужен публичный суд. Там будут факты, свидетели, записи. Там Дарина сможет объясниться.
— Перед толпой, которой ты заранее раздашь нужные ответы.
— Перед законом.
— Закон, который держишь за горло ты, называется заложником.
Лис улыбнулся, и я понял: ему нравилось, что я спорю. Моё сопротивление тоже являлось частью его сценария. Если соглашусь сразу — он получит послушного палача. Если стану защищать Дарину — объявит меня обработанным и отнимет командование. Он не предлагал выбор. Он показывал две двери, ведущие в одну камеру.
Оставалось сделать вид, что я вошёл.
Я подошёл вплотную. Лис был ниже, тоньше, физически слабее, но смотрел спокойно. Он привык считать, что знание делает его неуязвимым. Люди часто путают осведомлённость с бессмертием.
— Запомни формулировку, — произнёс я. — Если хоть один человек прикоснётся к Дарине без моего приказа, отвечать будешь ты.
— Даже если она окажет сопротивление?
— Особенно тогда.
— Даже если попытается сбежать?
— Пусть попробует.
Мне вдруг почудился женский смех — низкий, тёплый, беззастенчивый. «Ты никогда не умел просить, Максим. Только запирать двери и надеяться, что я сама догадаюсь остаться».
Я не знал, было ли это воспоминание или ещё одна заноза, вбитая Вороновыми в мой мозг. Но голос оказался таким живым, что на секунду пересохло в горле.
Лис наблюдал слишком внимательно.
— Что-то вспомнил?
— Да. Почему не люблю повторять приказы.
Я вызвал начальника группы захвата. Мужчина вошёл и застыл по стойке смирно.
— Дарину Воронову взять сегодня. Оружие применять только против сопровождения. Её не бить, не связывать за шею, не допрашивать на месте. Доставить ко мне.
— Если объект будет вооружён?
— Обезоружить.
— Если окажет сопротивление?
— Терпеть.
— Полковник, это может стоить людям жизней.
— Тогда возьми тех, чьи жизни стоят дешевле неповиновения.
Он сглотнул.
— Так точно.
— И передай всем: тот, кто оставит на ней хотя бы синяк, получит такой же. На каждом квадратном сантиметре тела.
Начальник группы вышел. Лис тихо захлопал.
— Впечатляет. Осталось назвать это заботой.
— Назови как хочешь. Только не перепутай с разрешением.
Я остался один после его ухода. На столе лежали два приговора: отрицательный анализ Якова и фотографии Дарины. Бумаги убеждали, что они чужие. Кровь внутри меня утверждала обратное и билась о рёбра, как зверь о прутья.
Я взял снимок жены. Серо-голубые глаза смотрели мимо камеры, лицо было спокойным и прекрасным той опасной красотой, от которой хотелось одновременно преклонить колени и сломать всё вокруг, лишь бы она наконец посмотрела только на меня.
— Ты предала меня? — спросил я у фотографии.
Ответа не было.
Но когда через несколько минут по рации сообщили, что группа обнаружила Дарину и начинает захват, я встал так резко, что кресло опрокинулось.
Разум требовал суда.
Тело уже шло спасать женщину, которую я собирался осудить.
Глава 3
Они пришли на рассвете, когда темнота уже начала сереть, но утро ещё не решилось назвать себя утром, словно даже день боялся смотреть на то, что осталось от нашего убежища после ночного обстрела. В подвале пахло кровью, мокрой одеждой и йодом; раненые стонали сквозь зубы, дети спали прямо на полу, сбившись вокруг женщин в один дрожащий живой комок, а я стояла у узкого окна и смотрела, как по разбитой дороге бесшумно ползут чёрные машины. Они двигались медленно, уверенно, без фар — так приезжают не воевать, а забирать то, что уже считают своим.
— Сколько? — спросил Андрей за моей спиной.
— Пять машин. Может, шесть. Последняя осталась за поворотом.
Он выругался, коротко и бесцветно, проверил магазин, хотя мы оба знали: патронов не хватит даже для красивой смерти. В соседней комнате кто-то снова закричал — врач вытаскивал осколок без наркоза. От этого крика у меня сводило челюсть и ломило виски, но сильнее боли было другое: среди прибывших находился человек, отдавший приказ привести меня на суд. Мой муж. Мужчина, ради которого я когда-то научилась не бояться крови, теперь собирался утопить в ней меня.
— Уводим детей через тоннель, — сказал Андрей. — Стефан встретит на северном выходе.
— Тоннель простреливается.
— Тогда прикроем.
— Чем? Нашей семейной гордостью? Она, конечно, огромная, но пули пока не останавливает.
Он схватил меня за плечи и развернул. Лицо брата было серым от бессонницы, на скуле темнела засохшая кровь, в глазах горело то знакомое бешенство, которым мужчины нашей семьи заменяли страх.
— Даже не думай, Дарина.
— Я ещё ничего не сказала.
— Ты уже попрощалась с комнатой взглядом.
Я усмехнулась, хотя губы не слушались.
— Ненавижу, когда ты становишься наблюдательным в самый неподходящий момент.
— А я ненавижу, когда ты называешь самоубийство стратегией.
За стеной ударил усиленный динамиком голос:
— Дарина Воронова! Выходите одна, без оружия. В случае сопротивления здание будет зачищено.
В подвале проснулись дети. Сначала один плач, потом второй — и через несколько секунд помещение наполнилось всхлипами, шёпотом, молитвами. Маленькая девочка в чужой мужской куртке подняла на меня огромные глаза и спросила у матери, пришли ли плохие. Женщина прижала её к себе и солгала, что всё будет хорошо. От этой беспомощной лжи меня вывернуло до ледяных мурашек вдоль позвоночника. Я слишком хорошо знала цену взрослого обещания, данного ребёнку в минуту ужаса: оно потом всю жизнь гниёт внутри, если взрослый не сумел его выполнить.
Я сняла пистолет с пояса и положила на стол.
— Нет, — повторил Андрей.
— Здесь двадцать семь раненых. Девять детей. Два врача. Если начнётся штурм, они погибнут первыми.
— А если ты выйдешь, погибнешь ты.
— Зато не первой. Уже неплохое повышение в должности.
Он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули пузырьки с лекарствами.
— Хватит прятаться за сарказмом! Ты хочешь к нему. Даже сейчас. Даже после того, как он назвал тебя предательницей и назначил публичную казнь, ты всё равно ищешь повод оказаться рядом!
Слова впились под рёбра, вывернули наружу то, что я пыталась удержать внутри. Да, хотела. Хотела увидеть его так мучительно, что пересыхало в горле и мышцы сводило от невозможности прикоснуться. Хотела убедиться, что за холодным лицом ещё живёт мой Максим, а если не живёт — похоронить его собственными руками. Но снаружи стояли не мои желания. Там стояли вооружённые люди, а за моей спиной плакали дети.
— Я ищу повод оставить вас живыми, — сказала я тихо. — Если ради этого придётся снова встать перед ним на колени, я встану.
— Он не заслуживает твоих коленей.
— Это не награда ему, Андрей. Это цена за них.
Я кивнула на подвал. Брат посмотрел туда, и лицо его дрогнуло. На полу лежал мальчик с перевязанным животом, рядом мать держала пакет с кровью выше его головы и шептала сказку, путая слова. Врач, не поднимая глаз, продолжал работать. В эту минуту мы оба поняли: выбора не было. Иногда выбор — просто красивое слово, которым люди прикрывают момент, когда приходится решить, какую часть себя отрезать первой.
— Потребуй Максима, — произнёс Андрей. — Не говори больше ни с кем.
— Именно это я и собираюсь сделать.
