— И если они тронут тебя…
— Ты ничего не сделаешь. Выведешь людей через тоннель, когда весь их отряд соберётся у фасада.
— Я не оставлю тебя.
— Оставишь. Потому что, если ты погубишь детей ради сестры, я выживу назло и буду напоминать тебе об этом каждое утро.
Он смотрел на меня долго, ненавидя за правоту, за прошлое, за Максима, за эту вечную привычку превращать собственное тело в щит. Потом прижал лоб к моему и зажмурился.
— Ты не железная.
— Знаю.
— Тогда почему каждый раз позволяешь им проверять, когда сломаешься?
— Потому что однажды они устанут раньше меня.
Я обняла его крепко, почти болезненно, вдохнула запах пороха и родной кожи, а затем отстранилась, прежде чем слёзы успели сделать меня слабее. Взяла белый медицинский бинт, обмотала вокруг запястья и вышла из подвала с поднятыми руками.
Холод ударил в лицо. Во дворе лежал тонкий снег, истоптанный тяжёлыми ботинками; на крышах соседних домов чернели стрелки, лазерные точки скользнули по груди и остановились на сердце. Я шла медленно, чувствуя каждый взгляд, каждый ствол, каждую трещину в земле. Впереди стояли люди в чёрной форме без знаков различия. Максима среди них не было.
— Оружие? — спросил командир группы.
— Осталось внутри вместе с моим желанием сотрудничать.
— Руки за голову.
— Я вышла добровольно. Не путайте пленницу с подарком.
Он подошёл ближе, высокий, бритый наголо, с маленькими бесцветными глазами. На бронежилете висела камера. Значит, Лис смотрел. Возможно, Максим тоже. От этой мысли сердце ударилось о рёбра так сильно, что стало больно дышать.
— Где Вороновы? — спросил он.
— Перед вами одна.
— Где остальные?
— Если вы не умеете считать, публичный суд получится особенно убедительным.
Его рот дёрнулся. Он схватил меня за запястье и резко заломил руку. Боль прошила плечо, но я не издала ни звука.
— Мне нужен Максим, — сказала я.
— Полковник не разговаривает с террористами.
— Передайте полковнику, что его жена вышла к нему без оружия.
— Бывшая жена.
— Попробуйте объяснить это ему, когда он вспомнит.
Вокруг раздались сдавленные смешки. Командир перестал улыбаться. Он провёл сканером вдоль моего тела, затем дёрнул молнию куртки, проверяя подкладку. Чужие руки на мне вызвали не страх — отвращение, горячее и вязкое. Я смотрела прямо в камеру на его груди, представляя, что за экраном сидит Максим. Пусть видит. Пусть смотрит, как его люди обыскивают женщину, которую он когда-то не позволял касаться даже врачам без своего присутствия.
— Внутри дети и раненые, — сказала я. — Я остаюсь у вас. Вы даёте им коридор.
— Условия ставит тот, у кого власть.
— Ошибаетесь. Условия ставит тот, кто знает, насколько сильно вы боитесь оставить меня мёртвой до суда.
Я заметила, как он коротко посмотрел на камеру. Попала. Максим приказал доставить меня живой, и этот приказ держал их за горло лучше любого оружия.
— Коридор будет, — процедил командир. — Если назовёшь северное убежище.
— Не знаю такого.
— Назовёшь.
Меня посадили на колени прямо в снег. Один из бойцов стянул руки пластиковым хомутом, другой ударил под рёбра — точно, без размаха, чтобы не оставить заметного следа. Воздух вылетел из лёгких. Мир вспыхнул белым, во рту появился металлический вкус, но я выпрямилась.
Из разбитого окна донёсся детский плач. Совсем близко, тонко, надломленно. Один из стрелков вскинул автомат, и меня накрыло такой яростью, что боль перестала существовать. Я рванулась вперёд, хотя связанные руки лишали равновесия, и плечом врезалась ему в колени.
— Там ребёнок! — крикнула я. — Опусти оружие!
Меня ударили лицом в снег. Лёд разрезал губу, кровь заполнила рот. Стрелок наступил ботинком между лопаток и надавил, прижимая грудь к земле. Я слышала, как командир приказал держать сектор, как щёлкнули предохранители, как за стеной женщина торопливо успокаивала малыша, зажимая ему рот ладонью. Маленький всхлип оборвался, и именно эта внезапная тишина оказалась страшнее выстрела.
— Здесь нет боевиков, — выговорила я в снег. — Только раненые. Хотите доказать, какие вы герои, — начните с пятилетних.
Давление ботинка усилилось.
— У тебя отвратительная привычка говорить лишнее.
— А у вас удобная привычка называть приказом всё, за что нормальному человеку было бы стыдно.
Командир знаком велел поднять меня. Меня дёрнули за связанные руки так резко, что плечевые суставы обожгло. Перед глазами плавали чёрные пятна, кровь стекала с губы на подбородок, но я успела увидеть: возле дальней стены мелькнула тень Андрея. Он не ушёл. Стоял там, где его могли убить одним выстрелом, и ждал, пока я куплю остальным ещё несколько минут. Я едва заметно качнула головой. Он ответил взглядом, полным такой боли, будто это не меня поставили на колени, а ему медленно ломали позвоночник.
— Пусть выходят, — сказала я командиру. — Раненые и дети. Вы получите меня и пустое здание.
— Я получу тебя, здание и имена.
— Удивительно. Столько вооружённых мужчин понадобилось, чтобы торговаться с одной безоружной женщиной.
— Слабовато, — прошептала я. — У вас собеседования по жалости проводят?
Ударили снова. Желудок скрутило, к горлу поднялась желчь. Я проглотила её вместе со стоном.
— Где семья?
— У вас удивительно бедный словарный запас.
Командир присел передо мной.
— Твой Максим мёртв. Осталось тело, которое подписало тебе приговор. Кого ты защищаешь?
— Людей от таких, как ты.
— Он сам приказал судить тебя.
— Тогда пусть сам и спрашивает.
Его ладонь сомкнулась на моём горле. Сначала почти лениво, словно он давал возможность испугаться заранее, затем пальцы сжались. Я попыталась вдохнуть — воздух не пришёл. Только сухой хрип царапнул гортань изнутри. Боль разлилась по шее, в ушах загрохотала кровь. Он наклонился так близко, что я почувствовала запах кофе.
— Где они?
Я улыбнулась. Наверное, страшно, потому что на его лице мелькнуло сомнение.
— Пошёл… ты…
Пальцы сдавили сильнее. Хрящи будто сомкнулись, разламываясь друг о друга. Я рванулась, связанные руки беспомощно дёрнулись за спиной. Снег под коленями стал чёрным, потом алым, хотя крови там не было. Тело требовало воздуха с такой яростью, что исчезло всё человеческое: любовь, достоинство, память — остался один животный ужас, один раскрытый внутри рот. Я услышала собственный хрип, тонкий, рваный, унизительный, и слёзы сами потекли из глаз. Не от слабости. От того, что организм уже прощался со мной без разрешения.
Перед глазами возник Максим — не нынешний, холодный и чужой, а прежний: стоял в дверях спальни, смотрел на меня так, будто весь мир был ошибкой, которую исправляло моё существование. «Дыши, девочка», — говорил он, когда я захлёбывалась паникой. Теперь его люди отнимали у меня дыхание, а он не приходил.
Командир ослабил хватку. Я судорожно втянула воздух, но вместо вдоха вырвался сиплый свист. Горло обожгло так, словно внутрь налили кипяток.
— Координаты.
Я попыталась ответить и не смогла. Голос сорвался на хрип.
— Громче.
Я собрала остаток воздуха.
— Мак…сима…
— Он не приедет.
— Тогда… убей.
Злость исказила его лицо. Он схватил меня за волосы, запрокинул голову и снова сдавил горло, теперь предплечьем. Что-то хрустнуло. Боль взорвалась от ключиц до языка, сломала зрение на острые куски. Я больше не чувствовала ног. Только снег под щекой, когда меня наконец бросили, и тяжёлый ботинок возле лица.
— Последний раз. Где Вороновы?
Я открыла рот. Хотела сказать: «За твоей спиной». Хотела смеяться ему в лицо, потому что вдалеке, за домами, уже должен был открыться тоннель. Но не вышло ничего. Ни слова. Ни звука. Даже хрипа.
Пустота вырвалась из меня страшнее крика.
Я коснулась горла связанными пальцами и попробовала снова. Губы двигались. Голоса не было. Меня пронзил такой ужас, что боль на секунду исчезла: будто вместе со звуком у меня вырвали имя, прошлое, право позвать детей и единственную возможность заставить Максима вспомнить меня.
Командир ухмыльнулся.
— Вот теперь тишина тебе идёт.
Раздался визг тормозов.
Все обернулись. Чёрный внедорожник остановился поперёк двора, дверь распахнулась ещё до полной остановки. Максим вышел быстро, и пространство вокруг него словно сжалось. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто поверх формы, он был красив той беспощадной мужской красотой, от которой когда-то у меня подкашивались колени, а сейчас ломало кости. Синие глаза нашли меня сразу.
Он увидел снег на моём лице. Связанные руки. Слёзы. Следы пальцев на шее.
И остановился.
В его лице ничего не изменилось, но я знала каждую грань этого молчания. Так выглядел Максим за секунду до убийства.
— Кто? — спросил он.
Никто не ответил.
— Я задал вопрос.
Командир выпрямился.
— Объект отказался сотрудничать. Пришлось применить допустимое давление.
Максим подошёл ко мне, присел, двумя пальцами поднял подбородок. Прикосновение было осторожным, почти невозможным после увиденного, и от этой осторожности меня разорвало сильнее, чем от пытки. Его взгляд скользнул по синякам. Большой палец замер у пульсирующей жилки, не касаясь.
— Скажи что-нибудь.
Я смотрела ему в глаза. Губы задрожали. Я попыталась произнести его имя — то самое, которым столько лет останавливала его ярость, звала к себе из любого ада.
Не прозвучало ничего.
В его зрачках что-то умерло.
Максим поднялся и ударил командира. Не кулаком — рукоятью пистолета в висок. Мужчина рухнул, но Максим схватил его за бронежилет, поднял и ударил снова. Хрустнула переносица. Брызнула кровь. Люди вокруг замерли, не решаясь вмешаться.
— Полковник… приказ… — захлебнулся тот.
— Мой приказ был доставить её ко мне неповреждённой.
— Она скрывала террористов.
Максим приставил ствол ему под подбородок.
— А ты сейчас скрываешь мозг. Проверим, существует ли он?
Я схватила Максима за полу пальто. Он посмотрел вниз. Я отрицательно качнула головой. Не ради мучителя — ради детей, которые могли услышать выстрел и решить, что штурм начался. Ради Максима, которому Лис только и ждал нового доказательства безумия.
На одно страшное мгновение мне показалось, что он меня понял.
Потом его лицо снова стало каменным. Он оттолкнул командира, приказал заковать и увести, а меня поднял со снега. Руки его легли под колени и спину так естественно, словно тело помнило то, что разуму запретили. Я прижалась щекой к его груди и услышала сердце — быстрое, бешеное, живое. Слёзы снова потекли, унизительно горячие. Хотелось вцепиться в него, закричать, что я здесь, что это я, что он опоздал всего на несколько минут и эти минуты отняли мой голос.
