Но кричать было нечем.
— Не воображай, что я тебя спасаю, — произнёс он, не глядя на меня. Каждое слово было холоднее снега. — Ты нужна для суда.
Я подняла руку и коснулась его щеки. Максим вздрогнул так едва заметно, что никто другой не увидел бы. Я увидела. Всегда видела.
Он перехватил моё запястье и отвёл ладонь.
— Не путай право собственности с жалостью.
Если бы голос остался, я бы рассмеялась ему в лицо. Спросила бы, с каких пор право собственности заставляет мужчину держать женщину так, будто мир рухнет, если он ослабит руки. Но вместо слов из горла вышел только беззвучный выдох.
Максим понёс меня к машине. Вокруг расступались вооружённые люди. За его плечом я увидела северную стену убежища и едва заметную тень последнего человека, исчезающего за развалинами. Они успели. Дети и раненые уходили.
Значит, я не зря отдала голос.
У дверцы машины Максим снова посмотрел на мою шею, и пальцы его сжались на моём теле до боли.
— Кто ты такая, — прошептал он почти неслышно, — если из-за тебя мне хочется убивать собственных людей?
Я прижала два пальца к его груди, туда, где билось сердце, затем к своей.
Он побледнел.
Но дверца захлопнулась между нами раньше, чем память успела ответить.
Глава 4
Я пришла в себя от собственного крика, которого не услышал никто.
Тело выгнулось на узкой кровати, рот раскрылся, лёгкие вытолкнули воздух, но мир остался мёртвым, словно вместе с голосом у меня отняли право тревожить чужую тишину. Несколько секунд я лежала, не понимая, почему над головой белый потолок, почему запястья горят под повязками, почему каждый вдох проходит сквозь горло ржавой проволокой. Потом память вернулась целиком: снег под щекой, ботинок между лопаток, пальцы на шее, лицо Максима — красивое, страшное, опоздавшее.
Я попыталась позвать его.
Губы сложились в имя. Не прозвучало ничего.
Паника вонзилась под рёбра и раздвинула их изнутри. Я села слишком резко, комната качнулась, в глазах потемнело. Схватилась за горло и снова заставила себя произнести хоть звук — стон, хрип, проклятие. Воздух вышел безмолвно. От унижения меня затрясло так сильно, что застучали зубы. Я всегда спасалась словами: резала ими, защищалась, доводила Максима до бешенства и возвращала из него одним произнесённым именем. Теперь во мне оставили только молчание, а человеку, которого требовалось заставить вспомнить, молчаливая женщина была бесполезнее фотографии.
Я спустила ноги на пол и добралась до ванной, цепляясь за стену. В зеркале стояла женщина, которую я не узнала: бледное лицо, разбитая губа, спутанные тёмные волосы, багровые отпечатки пальцев вокруг шеи. Когда-то Максим целовал это место, медленно, почти благоговейно, и говорил, что у меня слишком тонкая кожа для его рук. Теперь чужие пальцы написали на ней признание в его бессилии — он приказал не трогать меня и всё равно не успел.
Я повернула кран, набрала воду в ладони, но они дрожали, и вода стекала между пальцев. Хотелось заплакать громко, с воем, с тем уродливым животным звуком, после которого становится легче. Я согнулась над раковиной, плечи заходили ходуном, слёзы падали в белую чашу — совершенно бесшумно. Даже горе стало немым. Я била ладонью по мрамору, пока не заболели кости, пытаясь услышать хотя бы себя, но получала только удары и дыхание. Мёртвая тишина поселилась не в комнате. Она поселилась внутри меня.
Я вспомнила Карину, которая в детстве прибегала после кошмаров и просила говорить, пока не уснёт. Вспомнила Якова, злого подростка, делавшего вид, что не нуждается в колыбельной, но замиравшего за дверью, когда я читала младшим. Что я скажу детям теперь? Как позову, если им будет грозить опасность? Как объясню Якову, что отец жив и одновременно мёртв? От мысли, что мой сын снова услышит мой голос лишь в старых записях, меня скрутило. Я опустилась на холодный пол, прижала кулак ко рту и кричала в него без звука, пока перед глазами не поплыли тёмные круги.
На тумбе лежал блокнот. Я написала: «Меня зовут Дарина». Ниже: «Мои дети живы». Ещё ниже: «Максим жив». Буквы расплылись от слёз. Я повторила его имя десять раз, будто бумага могла сохранить за меня то, что уничтожили в горле. На одиннадцатом ручка прорвала страницу.
Дверь открылась.
Максим вошёл один. Тёмная рубашка, закатанные до локтей рукава, кобура на бедре. Высокий, широкоплечий, собранный до жестокости; короткие тёмные волосы, резкая линия скул, синие глаза, в которых холод выглядел не отсутствием чувств, а способом удержать их под замком. Он закрыл дверь и провернул ключ.
Я огляделась внимательнее. Не камера: окно без решётки, мягкая кровать, стол, вода, отдельная ванная. Но ручка двери отсутствовала изнутри, а под потолком мигал красный глаз камеры.
— Общая тюрьма не подходит для отдельного допроса, — сказал он, заметив мой взгляд. — Здесь тебя никто не побеспокоит.
«Кроме тебя», — ответила я беззвучно.
Он понял по губам.
— Меня ты должна бояться сильнее остальных.
Я медленно покачала головой.
Это разозлило его. В челюсти заходили желваки, взгляд стал темнее. Максим придвинул стул, сел напротив и положил на стол тонкую папку.
— Скажи что-нибудь.
Я уставилась на него.
— Врач утверждает, что повреждена гортань. Я хочу убедиться, что это не спектакль.
Горечь обожгла сильнее лекарств. Я открыла рот и вытолкнула воздух. Получился слабый шорох, почти трение сухих листьев. Боль пронзила шею, на глаза навернулись слёзы. Максим не отвёл взгляда.
— Ещё раз.
Я показала ему средний палец.
— Вот это уже больше похоже на правду.
Он встал и оказался между моих коленей прежде, чем я успела отодвинуться. Пальцы легли под подбородок, подняли лицо. Я замерла. От него пахло холодом, кожей и тем терпким парфюмом, который тело узнало раньше рассудка. По позвоночнику прошла дрожь, соски болезненно напряглись под тонкой больничной рубашкой, а сердце забилось так, словно не он назначил мне суд, не его люди оставили следы на шее, не между нами лежали годы и могилы.
— Боишься? — спросил он.
Я кивнула.
В его глазах мелькнуло удовлетворение, но я прижала ладонь к его груди. Под тканью сердце колотилось бешено, совершенно не совпадая с холодным лицом. Максим посмотрел на мою руку так, будто она разоблачила его перед строем.
Я снова кивнула — теперь на его грудь.
«Ты тоже».
— Не льсти себе.
Его большой палец прошёл по синяку на моей шее, едва касаясь. От боли я вздрогнула, и он мгновенно ослабил давление. Потом провёл по линии челюсти, остановился у нижней губы. Это не было лаской. Он проверял повреждения, ложь, собственную выдержку — и проигрывал каждую проверку, потому что дыхание стало глубже, а зрачки расширились.
Я коснулась шрама у его виска. Максим перехватил запястье, но не отбросил руку.
— Что ты делаешь?
Я обвела пальцами шрам и вопросительно посмотрела.
— Не твоё дело.
«Всё твоё всегда было моим делом».
Он прочёл это по лицу, потому что вдруг наклонился ближе. Его губы остановились в нескольких миллиметрах от моих. В груди стало тесно, ломило кости, горло горело, но сильнее боли было желание сократить это ничтожное расстояние и разбиться о него окончательно. Максим провёл ладонью по моей талии, словно искал спрятанное оружие, затем ниже — по внешней стороне бедра. Тело отозвалось предательски мгновенно. Я зажмурилась, ненавидя себя за эту отзывчивость, за любовь, которая пережила достоинство и теперь поднималась из пепла от одного прикосновения.
— Твоё тело тебя выдаёт, — прошептал он.
Я открыла глаза и снова прижала ладонь к его сердцу.
«Твоё тоже».
Он почти поцеловал меня. Я почувствовала тепло его дыхания, лёгкое касание носа, напряжение пальцев на бедре. Мир стянулся до его рта, и на одно безумное мгновение мне показалось: сейчас память прорвётся через кожу, он узнает вкус моих губ и всё закончится.
Максим отшатнулся так резко, будто я попыталась его убить.
— Достаточно. Ты действительно не притворяешься.
Слёзы выступили сами — не от несостоявшегося поцелуя, а от того, насколько легко он превратил нашу близость в медицинскую проверку. Я отвернулась, но он успел заметить.
— Жалость к себе плохо сочетается с ролью мученицы.
Я схватила стакан со стола и швырнула в стену. Стекло разлетелось возле его плеча.
— Темперамент на месте, — сухо заметил он. — Жаль, совесть отсутствует.
Максим раскрыл папку. На стол легли фотографии: я возле разрушенного штаба, рядом Андрей; я сажусь в машину Стефана Радича; я в коридоре за несколько минут до взрыва. Следом — распечатки переводов, копии сообщений, протокол с моей якобы подписью.
— Ты передала Вороновым маршрут операции. Через час погибли мои люди.
Я потянулась к бумагам. На одном снимке дата была неверной. На другом тень падала в сторону, невозможную для указанного времени. Я ткнула в несостыковку.
— Монтаж? — спросил Максим. — Предсказуемо.
Я показала на стол, требуя ручку.
Он дал её вместе с чистым листом.
Пальцы дрожали. Я написала: «Я приехала предупредить тебя. Сообщение отправлено с моего телефона после того, как Андрей забрал его. Посмотри полную запись».
Максим прочитал, и лицо его осталось неподвижным.
— Андрей забрал телефон, но ты продолжила ему доверять.
Я дописала: «Он мой брат. Он пытался вывезти меня из здания».
— А Стефан Радич? Он тоже просто пытался помочь?
Ревность прозвучала почти незаметно, спрятанная под допросом, но я знала Максима слишком хорошо. Увидела, как сильнее сжались его пальцы, как взгляд задержался на фотографии, где рука Стефана лежала у меня на спине.
Я написала: «Он спас мне жизнь».
— Какая трогательная преданность.
«Ты предпочёл бы, чтобы я погибла?»
Он прочёл, поднял глаза.
— Иногда мёртвые доставляют меньше проблем.
Я перечеркнула вопрос и вывела крупно: «ЛЖЁШЬ».
Бумага хрустнула в его руке.
— Ты ничего обо мне не знаешь.
Я написала: «Знаю, как ты держал меня сегодня. Знаю, что едва не убил своего человека. Знаю, как бьётся твоё сердце».
Он вырвал лист, смял и бросил на пол.
— Физиология не является доказательством невиновности.
Я взяла новый. «Как и поддельные записи — доказательством вины».
Максим включил планшет. На экране появилась комната наблюдения, дата перед взрывом. Я стояла напротив Андрея. Звук был чистым до неестественности.
— Его нужно устранить до начала операции, — произнесла моя копия голосом.
Запись оборвалась.
У меня заледенели пальцы. Настоящая фраза звучала иначе: «Его нужно устранить от руководства операцией, пока мы не проверим утечку». Кто-то отрезал середину, сшил слова, превратил попытку спасти Максима в приказ его убить.
Я протянула руку к планшету, но Максим накрыл экран ладонью.
— Не трогай.
Я показала на временной код: между двумя словами пропало семь секунд.
— Сбой камеры.
Я отрицательно качнула головой, нашла в папке фотографию и положила рядом. На снимке часы над дверью показывали другое время. Максим взглянул, и на секунду в его лице возникла трещина — не доверие, ещё нет, лишь раздражение человека, который обнаружил неровность в идеально выстроенной стене.
— Эти материалы прошли проверку.
Я подняла брови: «Тогда зачем ты принёс их мне?»
Он понял. Медленно убрал ладонь с экрана.
— Чтобы увидеть реакцию.
