Я написала: «Увидел?»
— Ты умеешь плакать убедительно.
«Я научилась на твоих похоронах».
Максим прочитал, и его взгляд замер. Я продолжила, хотя каждое слово выворачивало внутренности: «Гроб был закрытым. Мне не дали тела. Я положила внутрь твою рубашку. Ту, в которой ты впервые обнял Якова как сына».
— Прекрати.
«Я приходила к могиле каждую неделю».
— Это не относится к делу.
«Относится. Предатели не разговаривают с могилами тех, кого предали».
Он вырвал лист и разорвал. Полосы бумаги упали между нами, но я уже взяла новый.
«Карина перестала спать. Яков дрался с каждым, кто произносил твоё имя. Остальные дети спрашивали, почему отец обещал вернуться и солгал».
— Хватит использовать детей.
Я ударила ладонью по столу и написала крупнее: «Это ты используешь их как доказательство моей измены».
Максим отвернулся к окну. Его спина была прямой, плечи напряжёнными. Я видела, как глубоко он вдохнул, как медленно выдохнул. Потом он сказал, не глядя:
— В материалах указано, что часть детей может быть не от меня.
Ревность, наконец, показала зубы. Не только к Стефану — к годам, которых Максим не помнил; к детям, которых у него отняли; к каждому мужчине, способному стоять рядом со мной вместо него. Я подошла и положила перед ним лист: «Тебе солгали».
— Все?
«Все».
— Даже о Радиче?
Я написала: «Стефан не отец моих детей».
Максим прочитал дважды.
— Но был рядом.
«Когда тебя не было».
— Удобно заменил погибшего мужа.
Я так резко подняла голову, что шею пронзила боль. Написала: «Тебя невозможно заменить».
Он усмехнулся, но усмешка получилась мёртвой.
— Красивый ответ.
«Уродливая правда. Я пыталась жить дальше и не смогла».
— Однако жила.
«Ради детей. Не ради другого мужчины».
Максим подошёл ближе. Ревность делала его взгляд почти чёрным, и от этой ревности во мне смешались боль и безумная, постыдная радость: человеку, которому якобы всё равно, было нестерпимо представить меня чужой.
— Если выяснится, что ты лжёшь…
Я дописала: «Ты всё равно уже вынес приговор».
— Нет. Приговор вынесли факты.
«Факты не ревнуют к Стефану».
Его пальцы сомкнулись на листе. Он не разорвал его сразу. Сначала посмотрел на меня — долго, тяжело, так, будто хотел наказать за точность. Потом медленно разорвал надвое.
Я быстро написала объяснение, указала на скачок времени в углу экрана.
— Экспертиза подтвердила подлинность.
«Чья экспертиза? Лиса?»
Максим вырвал лист и разорвал пополам.
Я взяла следующий. «Ты доверяешь ему больше, чем себе».
Ещё один разрыв.
«Он показывает тебе только то, что делает тебя его оружием».
Бумага разлетелась белыми кусками.
Я писала быстрее, царапая лист так сильно, что рвался под ручкой: о звонке, который пыталась сделать; о людях, вытащивших меня из здания; о возвращении к огню; о том, как искала его среди обломков голыми руками, сдирала ногти, кричала, пока не сорвала голос ещё тогда. Максим читал несколько строк и рвал. Читал — и уничтожал. Каждая разорванная страница была маленькой казнью: моей памяти, нашей жизни, женщины, которая пятнадцать лет разговаривала с его могилой и теперь не могла быть услышана живым.
Наконец я выхватила у него папку и ударила по столу. Хотела закричать. Из горла вышел только болезненный воздух.
— Именно этого ты добивалась? — спросил он тихо. — Чтобы я поверил телу и забыл факты?
Я замерла.
Он наклонился через стол.
— Ты была рядом со Стефаном. Жила под защитой Вороновых. Растила детей, происхождение которых от меня скрывали. А теперь являешься и касаешься меня так, будто имеешь право.
Я написала: «У меня есть право. Я твоя жена».
— Жена не отдаёт мужа на убой.
«Муж не судит жену по обрезанной записи».
Он порвал и этот лист.
Слёзы уже не текли — они стояли в глазах, делая его лицо зыбким. Мне хотелось ударить его, обнять, заставить приложить ладонь к моей груди и почувствовать, сколько лет там билось его имя. Но у меня отняли голос, а он методично отнимал письменные слова.
— Суд состоится, — сказал Максим. — Там будут представлены документы, свидетели и записи. Если у тебя есть объяснение, подготовь его.
Я посмотрела на белое кладбище разорванных листов у его ног.
Он проследил за взглядом.
— Убедительное объяснение.
Я медленно поднялась. Боль прошла по горлу и рёбрам, комната поплыла, но я заставила себя подойти. Максим не отступил. Мы стояли так близко, что я видела тонкую пульсацию жилки на его шее. Я подняла ладонь, однако не коснулась — остановила возле лица, оставляя выбор ему.
На мгновение Максим сам подался вперёд. Всего на долю сантиметра. Достаточно, чтобы кожа встретила мою ладонь.
Потом он отшатнулся и схватил папку.
— Отдыхай. Завтра начнётся подготовка к суду.
Он пошёл к двери.
Я вернулась к столу, взяла последний лист и написала пять слов. Не объяснение. Не оправдание. Единственную правду, которую невозможно было смонтировать без того, чтобы она перестала быть моей.
Подошла к Максиму и протянула лист.
Он хотел пройти мимо, но всё же прочитал.
«Я никогда тебя не предавала».
Под фразой дрогнула чернильная точка. Я держала ручку слишком долго, словно могла дописать туда всю нашу жизнь: первую встречу, его невозможную нежность, рождение детей, наши ссоры, постель, кровь, похороны без тела и пятнадцать лет ожидания. Но любое объяснение он снова назвал бы манипуляцией. Поэтому остались пять слов — голых, беззащитных, страшнее признания в любви. Любовь можно объявить болезнью. Верность пришлось бы либо принять, либо уничтожить вместе со мной.
Максим перевёл взгляд с листа на синяки у меня на шее. В его глазах мелькнуло что-то настолько болезненное, что я почти услышала треск его внутренней брони. Он поднял руку, будто хотел снова коснуться повреждённой кожи, но остановил пальцы в воздухе.
Я сама сделала последний шаг и прижалась горлом к его ладони. Не боясь. Доверяя ему самое уязвимое место после того, как его люди едва не убили меня. Пальцы Максима дрогнули и разжались, словно прикосновение обожгло.
Лицо его осталось холодным. Только рука на дверной ручке побелела от напряжения.
— Все предатели говорят одинаково.
Я покачала головой и указала на его сердце.
Максим открыл дверь, вышел и запер её снаружи.
Я осталась в мёртвой тишине, среди клочков собственной правды. Но последний лист он не разорвал.
Он унёс его с собой.
Глава 5
Когда дверь открылась, я уже знал: за мной пришли не убивать.
Для смерти не приносят чистую рубашку.
Охранник бросил её на койку, даже не взглянув в мою сторону. Белая, выглаженная, ещё пахнущая упаковкой — нелепо праздничная вещь в камере, где стены впитали чужой пот, кровь и бессонницу. Я сидел на полу, прислонившись затылком к бетону, и считал удары собственного сердца, потому что после захвата это оставалось единственным, что у меня пока не отняли.
— Переодевайся, — приказал охранник.
— А цветы будут? Я рассчитывал хотя бы на букет перед казнью.
Он ударил дубинкой по решётке.
— Господин Лис ждёт.
Имя прозвучало хуже приговора. О Лисе говорили шёпотом даже люди, которые не боялись произносить имена мёртвых. Он не ломал кости сам — он убеждал человека, что тот родился сломанным, а потом любезно предлагал выбрать форму обломков.
Я поднялся. Рёбра отозвались тупой болью, запястья жгло под коркой засохшей крови. Перед глазами на секунду возникла мама — не та несокрушимая Дарина, которую боялись вооружённые мужчины, а женщина, поправляющая мне воротник перед первым школьным праздником. Она усыновила меня, когда могла пройти мимо, отдала мне фамилию, дом и ту часть сердца, которую я потом столько лет делал вид, что не замечаю. Моим биологическим отцом был Максим. Но матерью — единственной, настоящей — стала она. Никакой анализ не мог изменить ни одного из этих фактов.
— Где Дарина? — спросил я.
— Переодевайся.
— Восхищён широтой вашего словарного запаса.
Дубинка вошла под рёбра. Я согнулся, но не упал. Охранник улыбнулся, и мне захотелось выбить ему зубы, однако я только снял грязную рубашку. Если Лис решил поговорить лично, значит, ему что-то требовалось. А человек, которому ты нужен, уже держит нож за рукоять неправильно: лезвие направлено и на него.
Меня провели через три коридора и стеклянный переход. За окнами серел двор, по которому двигались колонны людей. На дальней площадке стояла машина Максима. Я узнал её по вмятине на двери, оставленной во время захвата. Значит, отец был рядом.
Слово всё ещё царапало изнутри.
Отец.
Для него оно ничего не значило. Для меня тоже не должно было. Появление общей крови не отменяло лет, когда я учился жить без него, не превращало чужого человека в родного по щелчку. Но я помнил, как он прикрыл меня собой, как приказал дышать, как произнёс «Яша» голосом мужчины, который не узнавал сына и всё равно боялся его потерять. Тело Максима вспомнило раньше сознания. Наверное, именно поэтому Лис так торопился уничтожить всё, что могло помочь памяти.
Кабинет оказался просторным и почти пустым. За длинным столом сидел худощавый мужчина лет сорока пяти, безупречно одетый, с тонкими чертами лица и спокойными светлыми глазами. Лис выглядел не палачом, а врачом, который заранее знает диагноз и лишь позволяет пациенту потратить время на надежду.
— Яков, — произнёс он мягко. — Рад наконец познакомиться без посредников.
— А я надеялся, что вы окажетесь красивее. Злодеям положено компенсировать характер внешностью.
Он улыбнулся.
— Садись.
— Предпочитаю стоять.
