Аля Кьют "По семейным обстоятельствам"

— Да, — согласился Петя.

И это его спокойное «да» оказалось хуже спора.

Потому что спорить было не с чем.

Он должен был сказать.

Я должна была услышать.

Ни один из нас этого не сделал.

Только почему-то расплачиваться за это мы начали сегодня.

Я смотрела на него, пытаясь разглядеть в темноте ночи хоть что-то в его лице. И вдруг поняла, чего хочу.

Я хочу вернуть утро.

Сегодняшнее утро.

Когда он был просто в командировке.

Когда существовала Марина, но я о ней не знала.

Я хотела обратно в ложь. Солгав самой себе, что всё можно вернуть, я попросила:

— Давай попробуем ещё раз.

Петя подавился воздухом.

— Что вернуть, Таня?

— Нас. — Я придвинулась ближе. — Давай попробуем.

— Тань…

— Нет, послушай.

Я заговорила быстро.

Теперь главное было не дать ему вставить слово.

— Мы давно никуда не ездили вдвоём. Нормально. Без Лизы, без твоей работы. Можно уехать. Хоть на месяц.

— Это ничего не изменит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что…

— Ты не знаешь.

Я взяла его за руку.

Он не отдёрнул.

Это дало надежду.

— Я тоже виновата.

— Не надо.

— Нет, виновата. Я запустила нас. Я всё время занималась чем угодно — клиентами, домом, Лизой…

Анализируя в моменте, я принимала часть вины на себя. Когда-то у меня была маленькая мебельная мастерская, где я сама снимала старый лак, подбирала шпон, часами восстанавливала резьбу. Потом заказов стало больше. Я сняла помещение, наняла двух мастеров, потом ещё одного.

Последние годы я больше считала сметы, чем держала в руках инструмент.

Мне казалось, это и есть взрослая жизнь.

Строить.

Расширять.

Зарабатывать.

Планировать.

Я мгновенно возненавидела каждое из этих слов.

— Я могу меньше работать.

— Не надо, Тань…

— Могу. Продам мастерскую.

Я сжимала руку мужа всё крепче. Он стал вяло пытаться избавиться от моей хватки, не причиняя мне боли.

— Господи, не надо продавать мастерскую, — выдохнул Петя. — Я не хочу этого точно.

— Почему?

— Потому что дело не в мастерской!

— Тогда в чём?

Он осторожно высвободил руку. Именно в этот момент я поняла.

Не когда он сказал про Марину.

Не когда сказал «люблю».

Сейчас.

Когда убрал руку.

Петя не торговался.

Он действительно уходил.

И меня накрыло паникой. Животный страх отравил кровь, украл дыхание.

— А Лиза? — Я словно нож ему в спину воткнула.

Потому что ничего у меня больше не осталось.

Петя вздрогнул. О да. Я попала даже не в спину, а в сердце.

— При чём тут Лиза?

— Она твоя дочь.

— Я знаю.

— И что ты ей скажешь?

— Правду.

— Какую?

— Что мы расходимся.

— Мы? — Я ехидно рассмеялась. — Какие удобные слова. «Мы расходимся».

Петя явно уже пожалел, что остался, но я не могла молчать. А жалеть его — тем более.

— А что я должен сказать? — выдохнул он.

— «Я бросил твою мать ради другой женщины».

— Не надо втягивать Лизу в наши отношения. Она переживёт. Ей девятнадцать.

— И что? В девятнадцать отец уже не нужен? — не могла я успокоиться.

— Я не перестаю быть её отцом.

— Ты уходишь из семьи.

Пётр натянул одеяло до подбородка и буркнул:

— Я ухожу от тебя.

— Не бывает так!

— Бывает.

— Нет!

Петя ткнул подушку кулаком, взбивая. Бестолковое занятие. Подушка была ортопедической. Мы вместе покупали её в крутом постельном салоне. Петя тогда долго лежал, пытаясь прислушаться к ощущениям, о которых щебетал консультант. Я лежала рядом с ним на такой же и ни черта не чувствовала, только хихикала.

Нам было весело вместе. Нам было хорошо вместе.

Когда именно это закончилось?

— Петя. — Голос сорвался.

Он посмотрел на меня в темноте.

— Не уходи.

Впервые я сказала это прямо.

Без аргументов.

Без ремонта.

Без Лизы.

Без двадцати лет.

Просто:

— Не уходи.

Его лицо изменилось. Я этого не видела, скорее почувствовала. Слёзы катились по щекам. Я глотала ком, который застрял в горле, стараясь не разрыдаться.

Петя подвинулся ближе, перекинул через меня руку, погладил по спине.

Это оказалось самой жестокой вещью, которую он сделал за весь вечер.

Я вцепилась в него, прижалась лицом к его груди.

Он пах нашим мылом.

— Мы можем это исправить, — прошептала я, утопая в отчаянии.

Пётр гладил меня по волосам и ласково сказал:

— Нет.