— Лютаев, я тебе не Алла, а Алла Леонидовна, — женщина смутилась ещё сильнее и начала заикаться, пятясь от своего позора. Вот только взгляд её стал ещё злее… И эта ярость предназначалась мне.
Если раньше меня никто не замечал, то сейчас я стала центром всеобщей ненависти.
Чёрт… Как не вовремя!
— Беги, малая, — шепнул мне на ухо Лютаев, в очередной раз отравляя воздух своим сладким ароматом.
— Пошёл ты, — шикнула напоследок, рассчитывая, что он не услышит, но выкрик ударил в спину острым ножом.
— Не дерзи мне, девочка!
Глава 2
Лютаев Илья
— Лютый, ну не злись, — мой лучший друг, Макс Савин, заливался хохотом, потряхивая в воздухе очередным выпуском газеты. — Сегодня тебя не так чтобы разнесли… Слушай!
«Лютаев и вовсе побил все рекорды неспортивного поведения. Его рвение к победе лежит через губительные травмы соперников по площадке. Это не игра, это побоище. Он все три периода размазывал защитников о борта, пуская молодую кровь во благо своим амбициям… Все знают, что Илья Лютаев был вызван для просмотра в сборную в преддверии чемпионата мира. Вся страна следила за его возмутительными выходками на молодежном чемпионате, чудом обернувшимися победой для команды. А теперь его ждут в высшей лиге. Храни Бог наших талантливых хоккеистов, ведь от его напора амбиций хрустят кости…»
— Тебе бы не в хоккей играть, а в театре выступать!
Савин с таким выражением читал эту чушь, что на миг я даже поверил в собственное дьявольское нутро, прячущееся под хоккейной формой. Попытался забрать газету, но Макс ловко перекатился по деревянной скамейке и сунул её за пазуху.
— Лучше Князеву звони… Сколько нам тут ещё торчать?
Я с силой ударил по толстым металлическим прутьям камеры, ощущая, как в голове заискрило. Хмель медленно расступался, а перед глазами заискрили картинки устроенной нами драки прямо на танцполе нового клуба.
— Артём сказал, что больше не будет нас вытаскивать, — Савин ржал, не в силах угомониться. — Слушай, а ты не пробовал выяснить, кто эту чушь про тебя пишет?
— Нет, и не буду! Ему скоро надоест…
— Ага, — Макс закивал и выудил из внутреннего кармана сигарету, а после торжественно прикурил, назло выдувая дым в сторону поста полиции. — Ты когда кубок в руках держал, статья была куда разгромнее. И вообще, меня тоже вызвали на смотры в сборную! Где? Где моя толика известности?
— Тётя Кристина тебя за эту толику известности в бараний рог скрутит, — закатил я глаза и вдохнул полной грудью, пытаясь привести мысли в порядок. — Это моя матушка газет не читает, а к насилию выработала иммунитет.
— Лютый, но это же ненормально. А вдруг этот мудак-писака маньяк какой? Ну сам посуди, какой ему резон грязью тебя поливать из номера в номер? Может, это шантаж? Он уже второй год сидит и ждёт, когда наследничек империи Лютаевых занесет ему котлету бабок, а взамен он начнёт хвалебные оды строчить?
— Макс, ты вроде старше меня, а такой наивный. Да я если даже Олимпиаду в одну каску вывезу, этот писака еще похлеще чего придумает. Узнает, что я мух бью, к примеру. Или что в детстве у меня умерла рыбка. Нет, брат… Дохлый номер. И бабок я никому заносить не буду. Да и привык я уже, — я вырвал из рук друга сигарету и затушил. — Хватит травить себя этой дрянью, Макс. Ты и так прошлый тест на дыхалку чуть не запорол.
— Боже, какой ты правильный, аж челюсть сводит. И все знают, что ты, как чертов сын маминой подруги, весь идеальный, ответственный. А значит, этот писака тебя лично не знает, — Макс закатил глаза, передразнивая меня, и развалился на скамейке. — Ты, кстати, какого черта сегодня Фёдорову тумаков надавал? Неужели из-за той девчонки?
— Какой девчонки? — на миг завис я, а после сквозь марево хмеля всплыли огромные голубые глаза той крошки, невесть откуда взявшейся в самый разгар празднования победы.
Боже, сколько в ней? Сорок килограмм и полтора метра в прыжке?
И какого черта я вообще бросился её защищать? Сама виновата… У всего есть предел. Зачем влезать в раздевалку, набитую голыми мужиками с хлещущим после матча адреналином? Не выйди я на шум, они бы её затоптали и даже не заметили.
Наверное, я бы не дернулся, не посмотри она на меня своими жалостными оленьими глазками. Видел, как она борется, пытаясь не расплакаться, как украдкой потирает ушибленное бедро. И как терпит, когда осколок вонзился в ладонь.
Кто вообще она такая? И почему я раньше её никогда не видел? Новенькая, может?
— Эй… Земля вызывает кэпа! — Савин лениво махнул рукой, привлекая моё внимание. — Ты чего задумался? Об Алке мечтаешь, или правда девка зацепила?
— Савин, вот не зря у тебя друзей нет! Ты же мёртвого вопросами задушишь!
— А зачем мне друзья, если у меня есть ты? — друг загоготал пьяным конём и взлохматил отросшие светлые волосы. — Мне тебя, олуха непробиваемого, до конца жизни хватит. Мать сказала с тобой дружить, вот я и исполняю покорнейшим образом. Мамку слушать надо.
— Маменькин сынок…
— И я этим горжусь!
— Тогда ты не будешь против, если я ей расскажу, где мы с тобой оказались после шухера в клубе?
— Боюсь, что ты станешь вторым, — тяжело вздохнул Макс. Вообще этого неуёмного задиру и острослова могли сдержать только родители, которых он невероятно сильно любил. — Отец уже завтра утром будет знать, кто и почему разнёс его клуб.
— Так это клуб дяди Жени? — по позвоночнику прокатился разряд электричества, а предчувствие апокалипсиса стало неминуемым. — Так какого черта ты молчал?
— А я что, виноват, что в этом городе скоро не останется ни одного бара, не принадлежащего моему отцу? И что теперь? Руками не помахать? А как же удаль молодецкая? — Савин закатил глаза, но немного приуныл, потому что разочаровывать отца он не любил ещё больше. — Как думаешь, отец сдаст нас?
— Звони Артёму, пока наши родичи ничего не узнали. Я домой хочу! Ещё рука ноет, зараза, — я растирал запястье, ощущая, как натруженные мышцы пульсируют болью.
Артём Князев был нашим другом… И мы пользовались тем, что он был намного нас старше. Тёма частенько вызволял нас из дерьма, представляясь то моим отцом, то отцом Савина. И это в совокупности с адвокатской корочкой всегда прокатывало.
— Если тренер узнает, что мы опять попались, отстранит от матча! — я зарычал и начал ощупывать Макса, прекрасно зная этого прохиндея… Он мастерски прятал сигареты и телефон, пользуясь тем, что менты почти никогда нас не обыскивали, прекрасно понимая, чьи мы отпрыски, и что за нами скоро явятся.
— Ты Алку свою щупать будешь, Лютый, — снова загоготал Макс, отбиваясь от моих рук. — Кстати… Ей сколько? Сорок? Что скажет отец, узнав, что ты шпилишь тётку вдвое старше тебя?
— Савин, если ты не скажешь, то и отец не узнает! Трепло, — я было замахнулся, но друг слишком хорошо меня знал и ловко пригнулся.
— А если узнает? А? Лютый, что если всё же узнает? — Савин вскочил на скамейку и задрал смартфон к крошечной форточке под потолком, пытаясь найти связь. — Хрен он тебе квартирку купит … Так и будешь жить с родичами.
— Как и ты, придурок, — протянул я, ударяясь затылком о стену. — Мы все через забор обитаем. Вообще, какого черта они бок о бок живут? Я от тебя за пятнадцать лет устал, а они всю жизнь вместе. И ведь не ссорятся!
— А я своих люблю до безумия, поэтому не рвусь на волю. Матушка готовит – мозг можно потерять, как вкусно. Опять же за сёстрами кто-то должен присматривать Я на прошлой неделе утырка рыжего в узел свернул… Он за мелкой на велосипеде катился, как сталкер гребаный, — протянул Макс, а после свистнул и быстро приложил телефон к уху: — Тёма, ЧП! Тут Лютаев опять попал. Мы в пятнадцатом участке… Да не ори ты! Ну покрошили немного морды… Всего два носа сломали!
— Чёрт, Макс… Что ты несёшь? Это же ты втащил тому здоровяку!
— Да? — он наивно хлопнул глазами, растянув губы в ухмылке. — А я думал, что ты. Короче, Князев скоро будет… А я пока посплю, — этот клоун рухнул на скамью, чуть не раздавив её своей огромной тушей, и вмиг захрапел. Талант у него был… Спать всегда и везде.
Я рухнул на пыльный пол и начал отжиматься, пытаясь прогнать через пот остатки алкоголя. Какого черта я вообще напился? Ведь хотел поехать домой, но нет… Черти затащили меня в бар отмечать нашу победу.
А мне через две недели нужно быть в Москве на смотрах.
— Придурок ты, Лютый… Какой же ты придурок!
В такие моменты я просто ненавидел себя. Пара часов безудержного веселья могла стоить мне карьеры. А может, и стоила…
Но в тот момент я был так зол! Как бы я ни храбрился, но эти статьи бесили меня куда больше, чем бы мне того хотелось. Какой-то прыщавый писака стал бомбить по мне ещё год назад. И с тех пор раз в неделю мое имя поносится в его статьях. Клуб даже пытался надавить на редактора газеты, но тот сообщил, что это вольный наёмник. И все, что нам удалось узнать — молодой парень раз в неделю приносит статью и даже не просит за нее денег.
— Не мельтеши, у меня нога от тебя кружится, — Савин сонно пробормотал, мотнув лапой.
Засранец! Скамейка метровая, а этот двухметровый детина компактно так разложился, лишь ноги свисают. Так он ещё и похрапывает, игнорируя дискомфорт.
— Нога не может кружиться!
— Моя может… Так бабушка всегда говорит. От моих шуток у неё кружится голова и крошатся зубы, — хихикал Макс, не открывая глаз.
Вдруг в коридоре послышались шаги… Я пнул Савина по ноге, а тот мгновенно вскочил и прильнул к решетке, затянув свист соловья.
— Спаситель наш пришёл! Как думаешь, чьим батей он сегодня прикинулся? — Макс нервно переминался с ноги на ногу. — Лютый, сколько мы уже ему должны-то? Точно мой папка… В прошлый раз был твой. Папуля пришел!
Савин чуть ли не залепетал, как малыш слюнявый, широко улыбнулся, надевая маску невинного ангела. Чертяка… Он и на льду такой же. Сначала по борту размажет, а потом поднимет маску, широко улыбнётся, и ты правда думаешь, что этот-то точно не со зла.
— Я спешу-спешу, сыночка-верзилочка, — хриплый зычный рокот пронесся по бетонным стенам, и мы с Максом одновременно осели, потому что голос принадлежал не Князеву.
В сопровождении конвоя и сонного начальника участка в помещение камер временного содержания вошёл мой отец.
Никита Петрович Лютаев…
Всего доля секунды, всего одна вспышка его прозрачно-голубых глаз, и мне стало понятно – виселица готова, гильотина наточена, ждут только жертву. То есть – меня…
— Брат, тебе конец, — констатировал Савин.
— А тебе? Что, он больше не твой папочка? — я машинально сглотнул ком, образовавший в горле, судорожно надеясь, что я сплю. — Или ты думаешь, он твоему не скажет?
— А меня папка любит, — зашептал Макс, широко улыбаясь моему отцу и незаметно указывая на меня пальцем. — Я же приёмыш…
— Да я сомневаюсь, что ты приёмыш, Савин, очень уж сходство у вас поразительное с батей, — отец нетерпеливо пинал решетку, пока перепуганный сержант пытался справиться с замком. — На выход, граждане хулиганы и бездельники. Давайте, сыночки, выходите…
Отец оскалился и пропустил смешок, щедро отвешивая подзатыльник Савину. Тот вмиг поник и двинул по коридору, с опаской оборачиваясь, дабы ничего не получить со спины.
Следом вышел и я, но папа лишь шумно и разочарованно выдохнул, а это было куда хуже, чем подзатыльник или раздирающий перепонки ор.
Глава 3
Пока отец был в кабинете начальника, мы топтались под дверью. Макс зевал, чувствуя, что пока в относительной безопасности, раз в участок не влетели его родители. А вот мне было не до шуток…
Мои родичи и так не в восторге от хоккея. Нет, клюшек никто не ломает, на игры все регулярно ходят, но после каждой травмы я слушаю такой водопад родительской тревоги, что дурно становится. Они всё надеялись, что я переболею… Но годы идут, а мой азарт становится только крепче.
— Скажи отцу, что эти придурки мою тачку забрали, — шептал Савин, подталкивая меня к кабинету. — Меня мать убьёт! Это её «поршик».
— За дело убьет, — я отмахнулся от лап лучшего друга и снова прижался к стене, а после застегнул кожаную куртку, чтобы не светить кровью.
— Лютый, моя матушка куда хуже твоего отца. У него хоть стоп-кран есть, а моя… Она мне голову открутит, потом с хлоркой простирнёт и пришьет обратно.
— Может, поумнеешь? Ты скажи, чтобы крестиком пришивала, так красивее будет, — тихо рассмеялся я.
— Лютый, я и так чертовски красив и пугающе сообразителен, — Макс гордо выпятил грудь. — Мне бабушка так говорит…
— Врёт. Все бабушки врут… Моя вот говорила, что мне не стоит заниматься хоккеем, — я расхохотался, но тут же заткнулся, когда скрипнула дверь кабинета.
Отец появился в коридоре темнее тучи. Он кивком головы указал направление, и мы покорно отправились на экзекуцию. Ладно хоть там не прихлопнул. А он может!
— Пап, с нами парни из команды были, — быстро сказал я, но он даже не отреагировал, лишь махнул рукой, заставляя заткнуться.
— Японский городовой! Вы что, дуболомы? — лишь переступив порог участка, отец грохнул яростным рёвом, он так тщательно заменял мат, что мне даже жаль его стало. — У вас сезон только начался, а вы прям сразу решили вылететь из команды? Идиоты! Хотя чего я переживаю? — отец сверкнул яростным взглядом. — Может, это к лучшему? Подтянетесь в универе и забудете, к чертям собачьим, о своём хоккее?
Он врал… Мы проходили это, и лучше не стало. Когда мне на первом курсе сломали руку, я пропустил почти год. И тогда дела с универом и качеством обучения стали только хуже.
— Дядь Никита, ну те мальчишки в клубе были неправы, — затянул свою пластинку Макс, хлопая наивными глазками. Он что, всерьез рассчитывает, что на моего отца эта театральщина возымеет эффект?
— Запомните, что неправ не тот, кто устраивает кровавую бойню, а тот, у кого не хватает слов, чтобы решить проблему. Тот, у кого нет хитрости. И тот, кто готов поставить свое будущее выше, чем мимолетное желание блеснуть мускулами и показать, кто тут «папа»! — отец присел на капот машины и закурил.
— И это сказал владелец бойцовского клуба…
— Заткнись, твой отец тоже им владеет, — зашипел я. — Макс, вот ты вечно в бутылку лезешь! Можешь просто помолчать?
— А я джин люблю, — друг заиграл бровью, словно забыл, что рядом отец. — Если ты понял, о чем я…
— Зато я понял! Поздравляю, юноши, вы наказаны! — прохрипел отец.
Он не торопился садиться за руль, оборачивался по сторонам, словно чего-то ждал, а вот это уже дурной признак.
— Пап, вообще-то мне двадцать… Что, ты меня в угол поставишь?
— Я и ремнем могу отходить, благо мускулы есть не только у тебя, — отец рывком сократил расстояние между нами, и вот тут мне стало жутко…
Нет, он никогда меня не бил. И пальцем не тронул. Мне всегда было достаточно его взгляда. Пронизывающего, пугающего и до ужаса холодного. Как сейчас…
И от неминуемой смерти меня спас визг резины. На парковку участка въехало такси, а из салона вывалился Тёма Князев, на ходу затягивающий галстук.
— Чёрт… — протянули мы с Максом, а вот отец рассмеялся, заполняя тишину двора своим хриплым смехом.
Князева даже окрикивать не пришлось, он замер, как сурикат, явно узнав этот звук.
— А вот и папка явился. Да? — крякнул отец, и Тёма Князев развернулся на пятках, как стойкий оловянный солдатик. — Вся криминальная банда в сборе.
— Дядя Никита? — прошептал он, вытягиваясь в струну.
— Твои сыночки тут, не тревожь сотрудников полиции, — отец махнул на заднее сиденье своей машины. — Прошу, присаживайтесь, господа. Домой вас прокачу…
