Измена.Ты пожалеешь, любимый
Галина Колоскова
Открывшаяся картина намертво впечатывается в сетчатку.
Оксана сидит на корточках у кресла моего мужа. Светловолосая голова лежит у него на коленях. Голубые глаза глядят снизу вверх с обожанием. Максим гладит по волосам моей младшей сестры. На властном лице — нежность, гордость, собственничество.
По столу разбросаны глянцевые журналы с её фотографиями, постеры, визитки. Они строят будущее. Её или совместное? За моей спиной.
Оксана первая замечает меня. В её глазах мелькает — испуг? Стыд? Но длится это долю секунды. Она тут же берёт себя в руки, и на смену приходит наглая, вызывающая улыбка.
— Ой!.. — тонкий голосок режет воздух. — София. А мы тебя не ждали.
Максим медленно поворачивает голову. Его лицо не меняется вообще. Ни удивления, ни злости, ни смущения. Ноль. Будто я застала его за чтением отчёта, а не с моей сестрой.
— София, — кивает он. — Ты что здесь делаешь?
Галина Колоскова
Измена.Ты пожалеешь, любимый
Пролог
Я стою перед зеркалом и не узнаю себя.
Восемнадцатый этаж. За окном Москва в предзакатном золоте. Внизу никогда не затихает чужая жизнь, а моя замерла на месте.
В отражении чужая женщина. Пальцем по стеклу обвожу контур лица. Оно мне не нравится. Максим говорит, что у меня неправильный овал, что скулы слишком мягкие, что возраст уже даёт о себе знать. Двадцать восемь лет, жена успешного мужчины, платья из последних коллекций, бриллианты, которые выбираю не я. Потому что «у тебя нет вкуса, дорогая». Ему тридцать девять, и он считает себя вправе оценивать. Я улыбаюсь, когда надо улыбаться. Молчу, когда надо молчать. Я давно забыла, каково это — хотеть чего-то для себя.
Вчера за ужином Максим бросил, глядя в телефон:
— Посмотри на Оксану. У неё кожа сияет. А ты со своей натуральностью носишься. Время работает против тебя.
Оксана. Моя младшая сестра. Двадцать один год. Модель. Последние месяцы она ужинает с нами каждый вечер. Максим помогает ей с карьерой. Я молчу. Пять лет брака приучили: его слово — закон.
В руке конверт. Снимок УЗИ. Восемь недель. Маленькая точка, которая уже бьётся. Я хотела сделать сюрприз. Приехать в его офис в Москва-Сити, положить снимок на стол. Увидеть в его глазах что-то настоящее. Впервые за пять лет.
Но я стою здесь и не могу выйти.
Что-то не так. Воздух спёртый. В груди давит, будто невидимая рука сжимает сердце. Вчера он вернулся поздно. От него пахло чужими духами — слишком терпкими.
— Ты следить за мной решила? — спросил он, окидывая меня взглядом, каким смотрят на надоевшую мебель.
Я извинилась. Я всегда извиняюсь. Даже когда права.
— Дура, — говорю отражению.
Глаза в зеркале чужие. В них нет злости, нет обиды. Только покорность женщины, слишком долго сидящей в клетке.
Телефон вибрирует. Максим: «Будь готова к семи. Ужин с инвесторами».
И вдруг — злость. Маленькая, острая, настоящая. Злиться на Максима нельзя. Он наказывает молчанием, которое длится неделями. Я задыхалась в этом молчании. Я научилась не злиться.
Но сегодня что-то сломалось.
Конверт с УЗИ ложится в сумку. Сегодня я скажу. Потому что, если не сейчас — не скажу никогда. Снова промолчу, сглотну, отступлю.
— Хватит, — шепчу себе. — Хватит, София!
Наша квартира — сто сорок квадратов его вкуса. Здесь нет ни одной моей картины, хотя я искусствовед. Ни одной моей книги. Только его правила.
Смотрю на своё отражение в тёмном стекле окна. Красивая женщина в дорогом платье. Идеальная осанка. Мёртвые глаза.
— Сегодня, — говорю я этому призраку. — Я скажу ему сегодня.
Я ещё не знаю, что через несколько часов моя жизнь разделится на «до» и «после».
Я ещё не знаю, что сегодня увижу свою сестру на коленях перед моим мужем.
Что он назовёт меня уродиной, вышвырнет на улицу с чемоданом и даже не спросит, зачем я пришла.
Что я буду стоять на набережной Москва-Сити и смотреть в тёмную воду, думая, что падать дальше некуда.
Я ещё не знаю, что в этой же воде отражаются огни башни, где он сейчас празднует победу.
Но что-то внутри уже готовится. Уже затачивает когти.
Ветер бьётся в стекло. Я делаю вдох. Выдох.
— Ты пожалеешь, любимый.
Пора.
Глава 1
София
Как всегда просыпаюсь раньше будильника. Максим ещё спит, разметавшись на своей половине кровати. У него чуткий сон, но не тогда, когда речь обо мне. Я могу встать, уйти, вернуться — он не заметит. Иногда мне кажется, что в этой спальне я существую только в его снах.
Беру телефон. На экране высвечивается напоминание, Выставленное неделю назад: «УЗИ. 10:00. Никому не говорить». Пальцы на мгновение замирают над экраном. Улыбка расползается по губам. Я всё ещё не верю до конца. Восемь недель. Восемь недель я ношу в себе эту тайну, как самую редкостную драгоценность.
Максим ворочается, тянет руку в мою сторону. Я замираю. Но он меняет позу и снова проваливается в сон. Выдыхаю.
Встаю, накидываю халат, иду на кухню — произведение искусства из итальянского мрамора и немецкой стали. Я здесь почти не готовлю. Мы редко ужинаем дома. Для этого есть рестораны, доставка, иногда приходит повар, если Максим хочет удивить гостей. Но сегодня мне хочется просто кофе. Сварить самой. Руками, почувствовать тепло чашки. Засыпаю в турку размолотый кофе и заливаю водой. Помешиваю ложкой и краем глаза смотрю в окно. Наш район просыпается медленно, по-московски поздно. Где-то внизу уже сигналят машины, спешат курьеры, бегут собачники. А здесь, на восемнадцатом этаже, тихо. Вакуум. Красивая клетка.
— Мне тоже кофе свари.
Голос Максима за спиной заставляет вздрогнуть. Я не слышала, как он проснулся. Муж стоит в проёме — высокий, идеальный, уже в рубашке, заправленной в брюки. Волосы влажные после душа. Лицо свежее, но глаза холодные. У него всегда холодные глаза, даже когда улыбается.
— Конечно, — отвечаю я. — Садись.
Он садится за стол, берёт телефон, пролистывает ленту. На минуту отставляю доведённый до кипения напиток. Даю постоять и снова довожу до кипения. Комнату заполняет густой бодрящий аромат. Я ставлю перед ним чашку. Он даже не смотрит.
— Вечером ужин с инвесторами. Ты помнишь?
Согласно киваю:
— Помню.
— Платье надень то, тёмно-синее. И волосы собери. В прошлый раз ты выглядела как-то… распущенно.
— Хорошо.
Говорю спокойно, ровно, как научилась за пять лет. В ответ. Слово на слово, улыбка на улыбку, и ни одной лишней эмоции. Максим допивает кофе, целует меня в щеку (сухие губы, привычный жест) и уходит. Дверь щёлкает замком.
Я остаюсь одна. Можно смеяться, улыбаться свободно.
В голове — только одно: сегодня я узнаю точно. Сегодня я стану той, кто носит под сердцем его ребёнка. Мамочкой.
— Ну что, София?.. — говорю я вслух пустой кухне. — Дожилась? Боишься сказать мужу, что беременна!
Голос звучит слишком громко для стерильной тишины комнат.
В десять я уже в клинике. Современный центр на Пресне, белые стены, вежливые администраторы, никаких очередей. Максим тоже выбрал бы этот центр, если бы знал. Он вообще любит, чтобы всё было дорого, статусно, правильно. Но он не знает. В первый раз за пять лет у меня есть от него тайна.
Врач — молодая женщина с приветливым взглядом — водит датчиком по животу. На экране — серо-белая рябь, а потом вдруг чёткий силуэт. Маленький, размером с фасолинку, с бьющимся сердцем.
— Слышите? — спрашивает врач.
Я слышу. Быстрое-быстрое, как стук колёс поезда. Тук-тук-тук-тук. Сердце моего ребёнка.
Я плачу. Молча, беззвучно. Слёзы текут по щекам, и я даже не пытаюсь их вытереть.
— С вами всё в порядке? — врач смотрит с лёгкой тревогой.
— Да, — шепчу дрожащими от волнения губами. — Всё хорошо. Всё… идеально.
Она даёт мне снимок. Маленький, чёрно-белый, с размытым силуэтом. Я прячу его в конверт, а конверт — во внутренний карман сумки. Прижимаю её к сердцу.
Из клиники еду в галерею. У меня там встреча с Верой — художницей, подругой, единственным человеком в Москве, с которым могу быть собой. Мы знакомы ещё с института, с тех времён, когда я сама мечтала писать, а не просто смотреть на чужие картины.
Галерея находится в старом особнячке на Пречистенке. Маленькая, камерная, пахнет деревом и маслом. Вера, невысокая, темноволосая, встречает меня в холле. Увидев радостное лицо со следами слёз, сразу хмурится.
— Ты чего светишься? — спрашивает, вскинув бровь. — Что случилось?
— Вера, — делюсь счастливым шёпотом. — Я беременна.
Она замирает на секунду, и бросается меня обнимать. Дешёвые, резковатые духи бьют в ноздри, но это запах свободы. Аромат человека, не обязанного никому нравиться.
— Боже, София! А Максим знает?
Короткий вопрос заставляет на удар замереть сердце. Отвечаю, растягивая губы в фальшивой улыбке:
— Пока нет. Сегодня скажу. Хочу сделать сюрприз, понимаешь? — убеждаю скорее себя. — Приеду к нему в офис, положу снимок на стол…
Вера отстраняется, смотрит внимательно.
— Ты уверена, что он обрадуется?
Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю на подругу в больших глазах не зависть — тревога.
— Он хотел детей, — произношу не очень уверенно. — Мы разговаривали об этом в самом начале.
Я могу сочинять сказки, врать, фантазировать, но Вера на жизнь смотрит реально. Её слова становятся пыткой:
