Соня
— Они случайно перепутали машину, — хватаю сыновей и за спину завожу, — я оплачу ремонт.
Туманов отвлекается на телефонный звонок, при этом не переставая буравить меня и сыновей напряженным взглядом. Дочка у него на груди притихла, на меня с мальчиками глазищами своими заплаканными смотрит, обиженно сопит.
— Я сейчас подойду и подпишу, — роняет Туманов холодно. Отключается. — Я зайду через час, Соня.
— У меня занятия, — пытаюсь возразить.
— Меня это не волнует, — равнодушно осаживает меня.
Уходит широкими шагами в сторону лестницы. Там на втором этаже офис Ломова.
Мия из-за спины Туманова тянет ко мне с мальчиками ручки, всхлипывает.
Где же мама этой малышки? Почему она так к чужим тянется?
— Мама, а посему он тебя женой назвав? — тянет меня за юбку Ромка.
— Пе-перепутал, — я прикрываю глаза. Нужно собраться и решить, что дальше делать.
Мы встретились, и нужно что-то решать.
Идеальный вариант — развестись. У каждого из нас своя жизнь. У меня мальчики, у Туманова тоже семья. Дочка маленькая. Значит, и женщина есть.
В груди неприятно колет.
Ревность?
Похоже на нее. Но ведь так много времени прошло, давно должно было отболеть.
Или первая и единственная любовь не может отболеть? И даже раскрывшаяся ужасная правда о любимом человеке не может ничего изменить? От Туманова я убежала, но от себя не убежишь. Я теперь дефектная, да?
— Перепутав? С кем? — хмурится Ромка.
— Не знаю, сынок. С кем-то, — печально вздыхаю.
Возвращаемся в «Островок», где я сразу изымаю маркеры. Серьезный разговор будет вечером, потому что сейчас голова у меня занята совершенно другим.
Отправляю сыновей в группу к Регине. Она у нас новенькая, очень старается. Занимается с детками трех-четырех лет. Учит с ними стихи и скороговорки, знакомит с буквами и цифрами.
Сама отправляюсь в группу двухлеток. Кругом шум, гам, беготня. Собираем огромные пазлы на полу, рисуем, лепим, играем в мяч. Дети не оставляют мне шанса подумать о проблемах. У них миллион вопросов, каждому нужна помощь и внимание.
После полуторачасового занятия я как выжатый лимон. Раздаю деток родителям и плетусь к себе в кабинет, чтобы попить чаю. Надеюсь, Туманов не дождался меня и ушел.
— Наконец-то, — раздается ледяным тоном, стоит мне войти в кабинет. Туманов сидит в моем кресле.
— Что тут происходит? — окидываю взглядом его и царящий вокруг беспорядок.
— Пришла бы вовремя, этого бы не случилось. А так Мия заскучала, — он равнодушно пожимает плечами.
Коробки с игрушками и раздаточными материалами вытащены и перевернуты. Под ногами россыпь цветных карандашей, кисточки, фломастеры и буквы на магнитиках. Сама виновница созданного беспорядка тихонько посапывает у себя в коляске. Комбинезон комом где-то в ногах, весь бодик и ручки в следах от фломастеров.
Для ее возраста это нормальное поведение, так что смысла сердиться на девочку нет. А вот ее отец! Ему бы я за такое серьезный выговор устроила, если бы могла. Мне это теперь до вечера разгребать.
Поскольку мое место нагло занято, присаживаюсь на стул для посетителей. На столе царит такой же беспорядок, как и во всем кабинете. Мия изрисовала мои рабочие бумаги, порвала ежедневник и залила желтой краской стационарный телефон. До гуаши добралась, значит.
На белоснежной рубашке Туманова отпечатались желтые пальчики. Коробка с баночками на шкафу. Ну хоть что-то он предотвратил, когда понял, что и самому достаться может.
— Думаю нам нужно подать на развод, — выдыхаю тихо, чтобы не разбудить Мию.
В кабинете повисает молчание. Туманов ничего не отвечает, лишь сверлит меня равнодушным взглядом. Ищет, что изменилось за пять лет?
Думаю, я стала более уставшей, на этом все. Я всегда одевалась скромно и удобно, не любила краситься. Да и времени на эти глупости нет с двумя детьми и работой. Я как белка в колесе — утром встала, потом все вертится словно в калейдоскопе, и вот я уже упала лицом в подушку и уснула. Так день за днем. Я обычная, и почему его выбор когда-то пал именно на меня, до сих пор не понимаю.
— Нет, — так же тихо звучит его ответ.
— Почему? — непонимающе таращусь на Туманова.
— Впереди выборы, мне нужна семья для красивой картинки, — холодно бросает он, — на год или два.
Семья для красивой картинки?
О чем он говорит?
— Но у тебя есть семья, — мой взгляд останавливается на его мирно посапывающей дочке, — у Мии же есть мама.
— Нет.
— Как это?
— Я лишил мать Мии родительских прав.
— Боже, — шокированно закрываю ладонью рот. Он лишил мать девочки возможности быть с ней? Как же так? Миюшке очень нужна мама, особенно в таком ранимом возрасте. Она тянется ко всем — меня мамой назвать пыталась.
Что же он натворил? И что будет, если он узнает правду о моих сыновьях?
— Я не могу, — отчаянно мотаю головой.
Божечки, я не хочу снова оказаться во власти человека, который еще хуже, чем я о нем думала!
— Твой детский центр не окупается, хозяйка съемной квартиры вас выселяет, — начинает Туманов перечислять, загибая пальцы.
— Откуда ты знаешь? — впиваюсь пальцами в кромку деревянного стула подо мной и совсем не дышу. Легкие схлопнулись.
— Неважно. Как ты планируешь содержать своих детей? — Он усмехается. — В опеке не поймут, если ты станешь бездомной и безработной.
— Ты мне угрожаешь? — по спине пробегает ледяной озноб.
— Предупреждаю, — встает Туманов. — Собирай вещи, Соня. Завтра я за вами заеду.
Глава 05
Богдан
— Подожди, — Соня поднимается следом, смотрит на меня растерянно, — так нельзя. Что я скажу мальчикам? Это безумие, Богдан.
— Безумие, правда? — хрипло усмехаюсь ей в лицо. — Это? А не то, что ты сбежала со свадьбы со своим любовничком? Кстати где он — детей заделал и свалил?
Соня бледнеет и отшатывается. Глазищи огромные, растерянные. Губы дрожат, того и гляди заплачет. Тоже мне, бедная овечка.
Если бы не знал, какая Соня на самом деле, глазами своими не видел ее предательство, повелся бы. Но я видел и знаю. И жалеть ее не буду!
Она тяжело сглатывает и отводит взгляд в сторону. Даже возражать ничего не стала.
Все тыкают пальцами в потаскух, которые цену себе открыто называют. Но зло не в них, а вот в таких с виду скромных и милых девочках. Они под кожу к тебе забираются, заставляют поверить во что-то настоящее, а потом, когда ты сбросил всю броню и открылся, всаживают нож прямо в сердце. И прокручивают.
— Собираешься мне мстить? — спрашивает загнанно.
Да! Собираюсь!
А почему нет?!
Я себе это спокойно могу позволить!
За все эти гребаные пять лет!
Если бы еще сама приползла, покаялась, развод попросила — бы дал, так и быть. Не зверствовал бы. Но Соня даже на это не сподобилась. Трусливая, лживая сука-изменщица. Настолько гнилая внутри, насколько можно! Ей было нормально и в браке со мной быть, и другому рожать.
Будь дети моими — забрал бы у такой! У Светки забрал Мию, и у этой бы забрал.
У ребенка перед глазами должен быть хороший пример, а не потаскуший! Чему она может научить, вот такая?
— Ну что ты, — обхожу стол, который нас разделяет. Улыбаюсь ей одной из тех картонных улыбок, которые приходится тренировать для электората. Соня пятится и упирается спиной в стеллаж. Беспомощно выставляет мне навстречу руку, чтобы не приближался. А я приближаюсь, лишая ее свободного пространства и воздуха. Сжимаю руками полки стеллажа рядом с ее лицом. Лучше так, чем ее тонкую шею, — я просто исполню твою мечту. Помнишь? Большой дом. Белый заборчик. Яблоневый сад.
— Не надо, — умоляет Соня. Сжимается, закрывая лицо ладонями.
— Ты обещала, — наклоняюсь ближе, чтобы шепнуть на ухо, — в горе и в радости. Помнишь?
Зря я делаю это, но остановиться не могу — вдыхаю ее запах, и в памяти тут же отзывается все, что было между нами. Наши свидания, встречи, признания. Еще нежность и ранимость, от которых башню рвало. Эта женщина действовала на меня как ни одна другая. Соня словно отравленный цветок — вдыхаешь ее аромат, пробуешь, и всё. Ты уже по уши в ней и ничего не соображаешь.
Даже сейчас по телу прокатывает колючей волной возбуждение. Несмотря ни на что, хочется впиться губами в ее кожу, ощутить языком вкус.
Сжимаю полки до хруста и отталкиваюсь.
Точно я к ней не прикоснусь снова. Хватит мне и одного раза!
Накажу, использую и выброшу.
Вокруг меня полно других женщин, с которыми можно удовлетворить свои потребности. И я не буду себе отказывать в их ласке в нашем фальшивом браке. А Соня рядом будет, под замком. Станет смотреть на все это и страдать! Я ее заставлю страдать так же, как она заставила меня.
— Ты чудовище.
— Не меньшее, чем ты, — отступаю, чтобы быть от Сони как можно дальше. Слишком невыносимо сейчас, я весь на взводе. Злость с новой силой впрыскивается в вены, меня ведет, оттого, что дико хочется сжать ее хрупкие плечики, встряхнуть. Заставить оправдываться за все, что сделала!
Отвлекает меня маленькая Мия, которая начинает копошиться в коляске. Она трет глазки и зевает.
— А ничего так вышло, — цокаю, еще раз оглядывая разгромленные Сонин кабинет, — я даже за машину перестал переживать.
В Сониных глазах полыхают ненависть и бессилие.
И мне это нравится, черт возьми!
Лучше, чем равнодушие, которым она кормила все эти годы, живя где-то там и забыв обо мне совершенно.
Вывожу коляску с Мией из кабинета. Стоит двери захлопнуться, как натыкаюсь на Сониных сыновей. Стоят, руки сложив на груди. На меня смотрят строго.
Живое напоминание неверности Сони, которое ближайшие годы будет мельтешить перед моими глазами. И даже подальше в закрытую школу не отправишь — не доросли еще.
— Что надо? — щурюсь.
— Поговавить! — не пасует тот, что в красной футболке. Кажется, он Рома.
Мия, завидев пацанов, выбирается из коляски. Пошатывается, ныряет обратно и что-то ищет. Свою шелестящую бабочку вынимает и отдает Роме, улыбается наивно единственным прорезавшимся зубом.
Плохую она себе компанию выбрала, неподходящую.
— И о чем?
— Нафчет машины, — отвечает Миша и перетягивает на себя мое внимание.
Сейчас извиняться начнут, что ли?
— Ты дочку потеряв, мы нафли. Так что квиты.
На секунду замираю. Как-то я не ожидал от этих мелких пацанов такой прозорливости. Помнится, папаша их хлюпик и тормоз. Эти — характером не в него.
— Она вся в кваске, ты куда смотвев? В телефон? — кидает предъяву Роман. Вынимает из кармана носовой платок и принимается стирать со щеки Мии желтую гуашь.
— Нам с мамой ее оставь лучше. А то снова потевяешь, — бубнит Миша рядом.
— Не потеряю, — скриплю зубами, — это единственный раз был, я за ней хорошо присматриваю.
— Ну да, видно, — Рома продолжает оттирать Мию. Уже на ручки, измазанные фломастером, перешел. Мелкая даже не сопротивляется. Наоборот, радуется и показывает, где тереть. Ей явно не хватает общения с детьми.
— Ты подгузник давно меняв? — Миша хмурится.
Черт, я про него забыл.
