Я вошёл в лифт, нажал кнопку пятого этажа. Стеклянные двери бесшумно сомкнулись, кабина поплыла вверх. В зеркальной стене я увидел своё отражение.
Пятьдесят восемь лет. Седые виски, глубокие морщины вокруг глаз, тени под глазами от постоянного недосыпа. Когда-то я был другим, энергичным, уверенным, с горящими глазами. Теперь я смотрел на мужчину, который много работал, мало спал и редко улыбался.
Да когда улыбаться? Не до улыбок. То отчеты, то пациенты, то вот Наполеоны фокусы выикдывают. Вот и сейчас главврач Моргулис вызвал не по головке погладить. Наверняка уже донесли про инцидент с Наполеоном. Опять орать будет. Хотя какая тут моя вина? Санитары, будь они неладны. Понаберут…
Лифт остановился. Двери разъехались, открывая коридор административного этажа. Здесь было тихо. Ковровое покрытие заглушало шаги. На стенах — дипломы и сертификаты главврача, его портреты с губернатором.
Я подошёл к массивной дубовой двери, постучал.
— Войдите, — раздался голос изнутри.
Я толкнул дверь и вошёл.
Кабинет главврача был просторным — с панорамным окном с видом на Москва-Сити, огромным письменным столом из красного дерева и кожаными креслами для посетителей. На столе — ноутбук, несколько папок, позолоченный настольный прибор.
За столом сидел сам Виктор Павлович. Семидесятилетний мужчина с идеально уложенными седыми волосами и белыми как кафель зубами. Он всегда выглядел так, будто сошёл с обложки делового журнала. Да и на лицо, надо признать, моложе меня выглядит. Вон, и загар какой, хотя никуда не ездил заграницу этим летом. В солярий что ли ходит?
В кабинете Моргулис был не один.
Я замер на пороге, окидывая взглядом гостей. За столом, напротив главврача, сидели трое мужчин в строгих чёрных костюмах. Часы у каждого — как годовая моя зарплата. Лица непроницаемые. Владельцы что ли наши?
— Добрый день, — кивнул я, еще не понимая к чему готовится. Чутье подсказало — к самому худшему.
— Андрей Геннадьевич, проходите, — сказал Моргулис, жестом указывая на свободное кресло. — Присаживайтесь.
Я сел.
«Нагоняй за Наполеона, — подумал я. — Сейчас начнут выяснять, как у пациента оказалась ложка. Будут спрашивать, почему я не предвидел и почему не доложил вовремя. Стандартный протокол — найти виноватого, и если это я, то выговор, лишение премии, а может и увольнение. Только вот кто эти важные перцы? Явно не мой уровень».
Я приготовился выслушивать.
— Андрей Геннадьевич, — начал Моргулис неожиданно мягким учтивым тоном. — Вы знаете, что я всегда ценил вас как специалиста. Ваш подход к пациентам, ваши знания и умения — всё это не раз доказывало вашу компетентность.
Я напрягся. Вот именно с таких слов обычно и начинается история про увольнение.
— Я очень ценю ваш профессионализм, — продолжил распаляться Моргулис. — Вы у нас… сколько времени? Восемь лет?
— Тринадцать.
— Ну вот видите. Целых тринадцать лет. Подумать только!
Он сделал паузу и посмотрел на людей в костюмах. Те переглянулись. Старший, с золотыми очками, чуть заметно кивнул.
— Андрей Геннадьевич, — сказал Моргулис, чуть подавшись вперёд. — Я хочу представить вам своих коллег. Это господа из Министерства здравоохранения и Комитета по развитию медицинской инфраструктуры.
Министерство? Комитет? Что им нужно от простого психиатра?
Человек с короткой стрижкой, тот, что сидел ближе всех, слегка наклонил голову.
— Добрый день, Андрей Геннадьевич. Меня зовут Сергей Владимирович Морозов. Заместитель директора департамента специализированной медицинской помощи. — Он кивнул на мужчину с планшетом. — Это мой коллега, Алексей Дмитриевич, главный аналитик. И — он указал на самого старшего в очках — это Владислав Игоревич, куратор федеральных программ.
Я молчал. В горле пересохло.
— Давайте сразу к сути. Мы создаём федеральную партнерскую сеть психиатрических клиник нового поколения, — продолжил Морозов. — По всей стране — от Калининграда до Владивостока. Современные центры, оборудованные по последнему слову техники. Интеграция с научными институтами. Единый стандарт лечения. И главное — полный переход на пациентоориентированную модель. — Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Нам нужен директор-управляющий этой сети. Человек, который будет разрабатывать стратегию, внедрять методики, готовить кадры.
Я переводил взгляд с одного лица на другое.
— И, — Морозов посмотрел на лист бумаги перед собой, — после анализа всех кандидатур, ваша фамилия была названа как наиболее подходящая. — Он чуть приподнял бровь. — Как сказал господин Моргулис, ваш опыт, ваш подход к пациентам, ваши методики, которые уже внедрены в «Новом Горизонте»… Мы высоко оцениваем их эффективность.
— Я… — начал я и запнулся. — Простите, я не совсем понимаю…
— Мы хотим предложить вам должность директора-управляющего сети больниц.
В кабинете повисла тишина. Все смотрели на меня, ожидая что я скажу. А я молчал, не в силах пошевелить языков. Меня?! Директором сети клиник?! Я сплю?!
— Простите, я не ожидал. Это слишком неожиданно, — промямлил я.
— Понимаю, — сказал Морозов. — Предложение и в самом деле очень серьёзное. И думаю, только оно вам по плечу, потому что вы лучший врач.
— Лучший врач не обязан быть лучшим чиновником, — ответил я.
Морозов вопросительно глянул на Моргулиса. Тот нервно улыбнулся, потом злобно зыркнул на меня — мол, не ерничай.
— Мы не требуем ответа сейчас, — продолжил Морозов. — Вы должны обдумать предложение. Взвесить. Посоветоваться с близкими.
«С близкими, — мелькнула горькая мысль. — Какими близкими? У меня никого нет».
— Срок, — продолжил Морозов, — три дня. После этого мы ждём ваш окончательный ответ.
Я не знал, что сказать. В голове гудело. За тридцать лет работы меня никогда не повышали так высоко. Наоборот — я был тем, кто всегда оставался в тени. Тем, кто лечит пациентов, когда начальники пьют кофе и подписывают бумаги. И вдруг — такое.
— Я подумаю, — выдохнул я. — Спасибо большое за доверие.
— Конечно, Андрей Геннадьевич, обязательно подумай. Такое предложение бывает только раз в жизни, — произнес Моргулис и встал, давая понять, что разговор закончен.
Я с трудом поднялся с кресла, как в тумане вышел, забыв даже попрощаться.
Сеть клиник… И я — директор. Солидно.
Вот только внутри меня не было ни радости, ни гордости. Только какая-то странная пустота. Словно предложение о должности директора федеральной сети было не наградой, а приговором. Что-то внутри кричало: «Ты не для этого создан. Ты врач. Ты лечишь людей. А не сидишь в кабинете и не подписываешь бумаги».
Неприятно кольнуло сердце. День еще только начался, а уже вон сколько всего произошло!
Я зашёл в лифт. Нажал кнопку первого этажа. Двери с тихим шипением закрылись, и кабина дрогнула, начиная движение вниз.
А что, почему бы собственно и нет? Директором сети клиник? Сам себе начальник. Наивно конечно и глупо, на той должности спрос будет куда круче. Но все же… Может, это и есть та самая награда за мой многолетний труд?
Вновь кольнуло сердце, сильней. И еще раз. Потом как будто кто-то сжал стальной хваткой грудь. Я машинально потёр грудину, подумал: «Опять желудок. Изжога. Надо меньше пить кофе».
Но боль не прошла. Наоборот, стала расти.
Я прислонился спиной к зеркальной стенке лифта и прикрыл глаза. В ушах зашумело. Где-то в глубине грудной клетки начало разрастаться тянущее, ноющее ощущение, похожее на то, когда слишком долго сидишь в неудобной позе.
«Просто усталость, — сказал я себе. — Просто нервное перенапряжение. Сегодня был сложный день. Наполеон, Аня, теперь это предложение…»
Кабина лифта дернулась.
И остановилась.
Резко, с металлическим скрежетом, который резанул по ушам. Свет мигнул раз, другой, потом загорелся ровно. Но лифт не пошел. Я открыл глаза, посмотрел на индикатор этажей — между третьим и четвёртым.
«Застрял, — подумал я. — Отлично. Просто отлично. В этой больнице никто нормально работать не хочет — ни санитары, ни лифты!».
Я потянулся к кнопке вызова диспетчера, но в этот момент боль усилилась.
— Ох! — не смог сдержать я стона.
Волна боли накрыла меня с головой. Ноги подкосились. Я почувствовал, как стеклянная стенка, о которую я опирался, уходит из-под спины, и я начинаю сползать вниз.
«Инфаркт», — сказал мне холодный, профессиональный голос в голове.
Я знал этот голос. Это был голос тридцатилетнего опыта. Голос, который ставил диагнозы сотням пациентов. Голос, который никогда не ошибался.
И сейчас он был беспощаден ко мне самому.
Инфаркт миокарда. Обширный. Передняя стенка. Возможно, левый желудочек. Давление… давление падает. Пульс — аритмичный, тахикардия. Холодный пот. Иррадиация… боль отдаёт в левую руку. И в челюсть. Классика. Абсолютная классика.
Это все проносилось в голове с какой-то легкостью, словно это не я умирал, а кто-то другой.
Я зажмурился, пытаясь сосредоточиться. Пытаясь взять себя в руки. Я врач. Я знаю, что делать. Главное — не паниковать. Вызвать помощь. Нажать кнопку вызова.
Так. Снять галстук. Сесть. Попытаться уменьшить нагрузку. Замедлить дыхание. Так, какие там современные рекомендации по инфаркту? Черт, как же сложно собраться с мыслями! Так. Проверить пульс. Ох, сложно нащупать.
С трудом, превозмогая боль, которая с каждой секундой становилась всё невыносимее, я поднял руку и потянулся к панели с кнопками. Мои пальцы дрожали, по лбу и шее струился холодный, липкий пот. Рубашка прилипла к спине.
Я нащупал красную кнопку. Кнопку вызова диспетчера. Нажал.
Ничего.
Я нажал снова. Сильнее. Пальцы скользнули по гладкому пластику.
— Есть кто?! — крикнул я в пустоту. — Помогите! В лифте человек! Мне плохо!
Голос мой прозвучал глухо, запертый в стеклянной кабине. Никакого ответа. Никакого сигнала. Только гудение вентиляции и звон в ушах.
«Связь не работает, — понял я. — Лифт застрял, и связь оборвана».
Я снова потянулся к кнопке. На этот раз я вдавил её изо всех сил, но она не подавалась. Или я просто не чувствовал своих пальцев. Они немели. Как и вся левая рука — от плеча до кончиков пальцев, онемела. Совсем. Как будто её отрезали.
Я посмотрел на свои руки. Белые, дрожащие, покрытые капельками пота.
«Хорошо, — сказал я себе, пытаясь говорить спокойно. — Хорошо. Я могу помочь себе сам. У меня есть десять минут. Нужно лечь. Приподнять ноги. Постараться успокоиться. Сердце само выровняет ритм…»
Я попытался выпрямиться, опереться на руку, чтобы подняться. Но тело не слушалось. Мышцы ослабли, словно превратились в вату. Я снова упал на пол, и в этот момент боль усилилась до предела.
Страшная волна, беспросветная и жуткая. Я закричал, но звук застрял в горле. Только раскрытых губ ворвался только сухой хрип.
Я понял, что умираю.
«Телефон. Сотовый телефон. Нужно вызвать помощь…»
Да только… я оставил его в кармане халата, который повесил на спинку стула в своем кабинете перед походом к Маргулису! Вот ведь идиот! Телефон — мое единственное спасение, — был теперь очень далеко от меня.
На ругательства уже не хватило сил.
«Давление падает, — констатировал я мысленно. — Критическое. Коллапс. Сердце не справляется. Кровоснабжение мозга…»
Мысли начали путаться.
Я хрипло рассмеялся — сухим, каркающим смехом, от которого заныло в груди.
Инфаркт. Блестящий диагноз, доктор. Поставлен вовремя. Лечение… не назначено. Прогноз — неблагоприятный.
За мгновение до того, как закрыть глаза и окунуться во мрак, я увидел, как над дверь лифта замигала аварийная лампа. Табло этажей отобразило «1870». Что за черт? Замыкание?
Где-то в коридоре раздавались шаги — санитары бежали на поиски пропавшего профессора.
Но было уже поздно.
Глава 2
Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия.
Такой бы я себе поставил диагноз. Об этом я думал последние тридцать минут. Картина достаточно похожая. Тут тебе и наличие триггеров в виде стресса и недосыпания, и стремительное и внезапное начало нарушений, и ярко выраженные галлюцинации. С галлюцинациями — вообще попадание в яблочко.
Я некоторое время сидел с открытыми глазами, держался за сердце и глазел по сторонам.
Сердце… у меня же инфаркт… хотя постой-ка! Да, пульс учащенный, но никаких намеков на инфаркт. Все в порядке. Тогда какого…
— Андрей Геннадьевич, проснитесь же! — меня кто-то вновь потряс.
— Что?
Я только сейчас смог сфокусировать зрение и разглядеть странную женщину.
— Вы… что?
— Доктор ждет. Опоздаете — худо будет.
