Я понял, что умираю.
«Телефон. Сотовый телефон. Нужно вызвать помощь…»
Да только… я оставил его в кармане халата, который повесил на спинку стула в своем кабинете перед походом к Маргулису! Вот ведь идиот! Телефон — мое единственное спасение, — был теперь очень далеко от меня.
На ругательства уже не хватило сил.
«Давление падает, — констатировал я мысленно. — Критическое. Коллапс. Сердце не справляется. Кровоснабжение мозга…»
Мысли начали путаться.
Я хрипло рассмеялся — сухим, каркающим смехом, от которого заныло в груди.
Инфаркт. Блестящий диагноз, доктор. Поставлен вовремя. Лечение… не назначено. Прогноз — неблагоприятный.
За мгновение до того, как закрыть глаза и окунуться во мрак, я увидел, как над дверь лифта замигала аварийная лампа. Табло этажей отобразило «1870». Что за черт? Замыкание?
Где-то в коридоре раздавались шаги — санитары бежали на поиски пропавшего профессора.
Но было уже поздно.
Глава 2
Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия.
Такой бы я себе поставил диагноз. Об этом я думал последние тридцать минут. Картина достаточно похожая. Тут тебе и наличие триггеров в виде стресса и недосыпания, и стремительное и внезапное начало нарушений, и ярко выраженные галлюцинации. С галлюцинациями — вообще попадание в яблочко.
Я некоторое время сидел с открытыми глазами, держался за сердце и глазел по сторонам.
Сердце… у меня же инфаркт… хотя постой-ка! Да, пульс учащенный, но никаких намеков на инфаркт. Все в порядке. Тогда какого…
— Андрей Геннадьевич, проснитесь же! — меня кто-то вновь потряс.
— Что?
Я только сейчас смог сфокусировать зрение и разглядеть странную женщину.
— Вы… что?
— Доктор ждет. Опоздаете — худо будет.
Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Полная, мягкая, будто сдобная булочка. Одета странно, в грубое серое платье и белый чепец, из-под которого выбивается седая прядь. На поясе — связка больших ключей. Такими, наверное, только в темницах замки открывать.
Незнакомка посмотрела на меня с легким беспокойством.
— Не приболели ли Вы часом, Андрей Геннадьевич? Бледный вы какой-то.
— Я… все нормально.
Про «все нормально» я, прямо скажем, соврал. Ничего не было нормально. Где лифт? Где все? Откачали получается?
Я принялся похлопывать себя по карманам. Так, мой телефон. Мне вернули же мою сотку? Так, вот она…
Я достал из кармана что-то круглое, металлическое. Что? Часы?! Механические серебряные часы, раритетные, какие еще, наверное, мой прадед таскал. На крышке гравировка: «Андрей Геннадьевич Разумов». Ага, это я. А чуть ниже: «Выпускник Московского университета. 1870 год». Пораженный прочитанным, я вновь положил часы в карман.
— Слава Богу, — выдохнула женщина. — А то я уж думала, не приведи Господь, померли Вы во сне.
— Помер?
— Ну да… — спокойно кивнула женщина, будто говорила о погоде. И снова стала меня тормошить: — Вставайте, вставайте, батюшка, поспали и будет. Доктор фон Кляйн приказал Вас к нему доставить сразу, немедля.
— Где это я?
Место и в самом деле незнакомое.
Больница? Нет.
Чья-то квартира? Тоже не похоже. Больше смахивает на монастырскую келью.
— Как где? В Светлогорской лечебнице, — женщина посмотрела на меня пристальнее. — Ну точно притомились! После дороги-то… Нате-ка, выпейте.
Она протянула мне глиняную кружку с мутной жидкостью.
— Выпейте… Водичка с медом. Согревает и силу дает.
Но мне было не до питья.
Светлогорская лечебница? Первый раз о такой слышу! Ближе не могли определить в стационар? Зачем везти через весь город не пойми куда… Светлогорская…
— Это где такая? — начал я и вдруг осекся.
С каждой новой секундой взгляд мой фиксировал все более странные вещи. Вон кровать, больше похожая на лежанку, с соломенным матрасом. Соломенным, Карл! Вон вместо лампочки — огарок сальной свечи в железной плошке. На столе — гусиное перо с чернильницей…
— Шутки шутить вздумали, голубчик? — взмолилась женщина. — Да пойдемте же скорее! Ведь фон Кляйн взбучку устроит, и мне и Вам!
Она взяла меня под локоть, подняла со стула, на котором я, видимо, и уснул.
— Пойдемте!
Я бы и рад. Да ноги не держат. Шатало меня так, что пришлось ухватиться за спинку колченогого стула.
— Андрей Геннадьевич, фон Кляйн строго-настрого запретил пить медицинский спирт! — с укором в голосе пробормотала женщина, хмуро глядя на меня.
Спирт? С чего бы мне его пить? Я ж вообще непьющий. Кардиолог уж год как запретил.
— Я… я не пил! — точно школьник, зачем-то начал оправдываться я. — Просто… со сна еще не отошел. Притомился. У меня же ведь… в лифте…
— Где?
— В лифте же… Вам не сказали?
Женщина еще больше подозрительно посмотрела на меня, но ничего не ответив, направилась к двери. Я последовал за ней. Но у зеркала остановился как вкопанный…
Из мутного стекла на меня смотрел совсем незнакомый мне человек.
«Вот и приплыли, Андрей Геннадьевич, под старость-то лет…» — подумалось мне.
Я даже глаза зажмурил. А потом головой помотал. А вдруг показалось?
Нет, не показалось. На меня по-прежнему взирал какой-то незнакомец. Я его отродясь не видывал. Бледное лицо, серые глаза с темными кругами… Выглядел он так, будто не спал несколько суток. Светло-русые волосы. Нос прямой, с небольшой горбинкой, придающей лицу что-то почти аристократичное. А еще он был очень молод. Лет двадцать, не больше. И весь какой-то истощенный. А левая бровь слегка приподнята, будто паренек удивлялся чему-то.
Впрочем, и я сам удивлен был не меньше. Даже рот открыл от изумления.
И тут произошло невероятное. Парень в зеркале сделал то же самое. Я пошевелил бровью — и отражение не замедлило сделать так же. Вот так номер…
Я поднес руку к лицу. И мальчишка в отражении тоже вздел тонкую, бледную руку. Я нервно улыбнулся — и увидел в ответ улыбку. Странно это как-то, неестественно. Будто я смотрю на какого-то актера, который невесть почему взялся пародировать мои движения.
— Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия, — совсем тихо пробормотал я. — С ярко выраженными галлюцинациями…
— Чего-чего изволили сказать? — удивлено переспросила женщина, тоже глянув в зеркало.
«Так, Андрей Геннадьевич. Дышим. Спокойно. Ты врач. Ты знаешь, что бывает с мозгом после гипоксии и после инфаркта. Это обычная галлюцинация. Галлюцинация в сочетании с деперсонализацией и дереализацией. Да, мудрено, но ничего, и не такое бывает! Ты ж сам недавно об этом студентам в Сеченовке рассказывал! Не дрейфь. Главное сейчас — разобраться… Видимо шарахнуло меня знатно, с последствиями».
— Догоняйте, — кинула вслед женщина, уходя далеко вперед.
Так, если это сон или галлюцинация, то мы сейчас проверим…
Я со всей силы врезал по стене. Уу-ух! Больно то как!
— Постой… — окликнул я девушку.
Следуя за незнакомкой, я вышел в длинный и просторный коридор с каменными стенами и высоким сводчатым потолком. Никакого электрического освещения не было. Только редкие масляные лампы в железных подсвечниках.
— Пу-пу-пу… — выдохнул я.
Вот это меня нахлобучило!
Да, такое бывает. Мозг — штука необычная, сложная. И порой он может такое вообразить, что от реальности не отличишь.
Мы прошли чуть дальше по коридору. По обе стороны потянулись одинаковые двери.
— Прибавьте-ка шагу, Андрей Геннадьевич, — кинув на одну из дверей испуганный взгляд, попросила моя спутница. И сама засеменила как можно быстрее.
— Зачем? — вяло поинтересовался я.
Да… Вот это галлюцинации! Будет что в статье написать.
— Как зачем? — удивилась, быстро шагая, новая знакомая. Он чуть ли не волоком меня тащила. — Тут у нас буйные и тяжкие обретаются. Доктор не велит без охраны близко подходить. Там и вовсе не люди, а звери… Так он говорит. Могут и накинуться. Я, по правде говоря, на них даже смотреть боюсь. Сторож наш говорит, они взглядом могут одурманить, как цыгане! Те тоже могут глазами так.
Я не понимал ровным счетом ничего из того, что говорила моя спутница. Но перебивать не спешил.
— Прошлого-то доктора, на чье место вы пришли, ведь порезали! — вздохнула женщина.
— Чего? — я чуть не споткнулся.
— Порезали, говорю, голубчик! — прошептала женщина, снова опасливо оборачиваясь на дверь. — Представляете?! Один местный умелец, и ведь не из буйных даже, раздобыл где-то тут лучину. Заточил о пол деревяшку крохотную и припрятал, паршивец этакий. И у двери притаился. А тут доктор, как на грех, мимо проходил. Так умалишенный этот его за ворот — хвать! И давай тыкать!
— И что? — поинтересовался я.
— Еле оторвали! — сообщила спутница. — Глаз доктору повредил, и лицу знатно досталось. Ну, тому, ясно дело, жить-то хочется. Подписал все бумаги нужные, и на следующий день отбыл восвояси. Больше мы его, болезного, и не видали…
Вот это страсти!
Хоть меня и предупреждали, а все ж таки я не удержался и тайком быстренько заглянул в узкое решетчатое окошко на двери.
Маленькая, темная… Нет, не палата. Скорее, камера. Да и камерой-то не назовешь. Там хотя бы нары имеются. А тут — голый пол. А на полу — человек в каких-то драных лохмотьях.
Ничего себе! Цепью прямо к стене прикован! Как в фильме ужасов! Я такого за все годы работы не видел. Человек лежал совсем неподвижно. Я бы подумал, что он умер, если б иногда тело его не сотрясала мелкая дрожь.
«Светлогорская лечебница» — кажется, так это место назвала моя спутница. Лечебница… нет, это точно не лечебница, скорее, тюрьма какая-то. Боюсь даже представить, как они тут лечат.
— Идемте, голубчик! — женщина снова потянула меня за рукав. — Тут лучше вящую осмотрительность соблюдать. Не отставайте, Андрей Геннадьевич. Фон Кляйн не любит, когда его заставляют ждать.
— А кто он? — спросил я. — Фон Кляйн?
Людмила остановилась, обернулась и посмотрела на меня с искренним недоумением.
— Господь с вами, батюшка. Вы что, забыли? Главный врач. Из Санкт-Петербурга прислан. — Она нахмурилась. — Вы точно больны. Вас как будто подменили.
— Ага, — буркнул я. — Словно и в самом деле… впрочем, неважно. Идёмте.
Она покачала головой, но ничего не сказала и снова двинулась вперёд.
Мы прошли мимо очередной двери. За ней кто-то жутко и тоскливо выл. Потом вой резко оборвался и сквозь хрип раздалось:
— Помогите…
Я тут же остановился.
— Помогите, — повторилось из-за двери. — Пожалуйста…
Людмила Павловна даже не замедлила шаг.
— Не обращайте внимания, — сказала она равнодушно. — Это буйный. Третью неделю тут. Припадки у него. Фон Кляйн сказал, что бесноватый. Велел не подходить.
