— Только быстрее, — пробормотала она. — Только ради Бога, быстрее.
Я схватил связку. Принялся перебирать старые чугунные ключи.
— Да какой?! — закричал я.
— Большой! Вон тот, с крестом!
Я вставил ключ, провернул, и замок с грохотом открылся. Я распахнул дверь, и из камеры ударило вонью — резкий, кислый запах, смесь мочи и пота.
Человек лежал на полу. Прямо на голом камне, без подстилки. Мужчина лет сорока, одетый в грязную рубаху, был скрючен в судороге. Его голова была запрокинута, челюсти судорожно сжаты, лицо приобрело синюшный оттенок. Глаза закатились так, что виднелись только белки. Губы посинели.
— Господи, он в самом деле умирает! — выдохнула Людмила. — Синий весь! Боже, боже…
Я сел на колени рядом с ним.
Дышит? Так, пульс частый, нитевидный, но прощупывается.
Началась острая фаза. Пациент вдруг дернулся. А потом одним хлестким замахов отшвырнул меня к стене. У-у-х! Какая сила! В глазах у меня все заискрилось. Я почувствовал во рту медный привкус.
Пришлось некоторое время мотать головой, чтобы привести в порядок мысли. Потом я подскочил к мужчине, перевернул его на бок — это было первое правило, которое вбивали в голову каждому студенту-медику. При эпилептическом приступе нельзя дать языку запасть в гортань. Теперь раздвинуть челюсть, попытаться нащупать запавших язык и вывести его в правильное положение. Опасно. Можно и самому без пальцев остаться, поэтому действовал я предельно осторожно.
— Держи его, — сказал я Людмиле, которая стояла на пороге, прижав руки к груди. — Держи голову, чтобы не бился об пол!
— Я… я не могу… — прошептала она.
— Можешь! — рявкнул я. — Быстро!
Она переступила порог и опустилась на колени с другой стороны, неуклюже придерживая голову мужчины. Её руки дрожали, но она делала то, что я сказал.
Судороги продолжались. Мужчина бился в конвульсиях, изо рта шла пена с примесью крови — он прикусил язык.
— Сейчас, — бормотал я, — сейчас, потерпи. Сейчас закончится.
Прошло ещё полминуты. Судороги стали слабее. Мышцы расслабились. Мужчина обмяк, и из груди его вырвался глубокий, хриплый выдох.
А потом он затих.
— Дышит? — шепнула Людмила.
Руки мои дрожали, все трясло от адреналина, поэтому я едва ли мог сейчас хоть что-то понять.
— Эй, парень… — я потряс его.
Тот не ответил.
— Парень, слышишь?
Вновь тишина. Он как будто стал еще бледнее. Неужели умер? Если пациент умирает в палате — у врача появляется много проблем. Это старая истина. Если пациент умрет в этой… камере? Что ждет тогда врача? Этот загадочный фон Кляйн доктора на цепь посадит вместо бедолаги, чтобы общее количество пациентов не поменялось?
— Эй…
Резкий вдох. Бедолага задышал. Неровно, прерывисто, но задышал. Его лицо начало розоветь — кровь снова прилила к коже.
— Всё… — выдохнул я, вытирая лицо рукавом. — Прошло.
Мужчина открыл глаза.
— Где… — прошептал он, оглядываясь. — Где я…
— Тихо, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Отдыхайте. Всё позади.
Людмила Павловна стояла на коленях рядом, прижав руки к губам. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Страх? Уважение? Изумление?
— Андрей Геннадьевич, — прошептала она. — Откуда вы… как вы…
— Я врач. И я знаю, что делаю. Странно, что вы этого не знаете.
— Андрей Геннадьевич… — голос её дрожал, женщина схватила меня за рукав. — Если доктор фон Кляйн узнает… если он узнает, что вы открыли камеру… что вы прикасались к нему… — она кивнула на мужчину. — Он запретил. Строго-настрого запретил. Сказал, что это бесноватый, что прикасаться к нему — грех. Если фон Кляйн узнает, он… он вас уволит. Или хуже. Он же немец, он с нами не церемонится. Да неужели вас в академиях ваших не учили, что нужно исполнять приказы? Этому везде учат в институтах.
Я поднялся. Ноги тряслись, но я заставил себя стоять прямо. Чего так все боятся этого Кляйна?
— Тогда не говорите ему ничего.
Людмила с ужасом посмотрела на меня с ужасом. Такое явно не укладывалось в ее голове.
— Андрей Геннадьевич, вы очень странный. У вас хорошие знания. Кажется, вы действительно умеете лечить но…
— Лечить умею, — без лишней скромности ответил я. — И кое-что понимаю в этой жизни. Поэтому и говорю — не надо ничего докладывать.
Людмила посмотрела на меня уже без ужаса, с каким-то уважением.
— Кляйну я скажу… скажу, что пациент сам успокоился. Но только один раз, Андрей Геннадьевич. Я не смогу врать постоянно.
— Хорошо, — сказал я. — Как вам будет угодно.
Я посмотрел на мужчину, который уже лежал спокойно, прикрыв глаза. Его дыхание стало ровным.
— Пойдёмте, — сказала она, в голосе её уже не было прежней равнодушной строгости. — Фон Кляйн ждёт. Но… — она помедлила. — Спасибо вам. За него.
Я послушался. Мы пошли дальше. Шли очень долго. Я считал повороты, пытаясь на всякий случай запомнить дорогу. Но довольно быстро сбился. Левый поворот. Потом правый. Опять правый. Еще один лестничный пролет…
— Скажите, — осмелился я спросить. — А сколько здесь пациентов?
Женщина повернулась ко мне.
— Болезных-то? — она понизила голос. — Да душ сорок, может, пятьдесят. А ежели тех, кто в подвале, считать, то еще больше.
— И все они… прикованы?
— Нет, конечно, голубь вы мой сизокрылый… Как можно? Те, кто потише, в палатах живут. А вы, я вижу, — спутница глянула на меня с удивлением, — пожалели их? Ну это вы зря! Жалеть их не нужно. Для доктора это даже вредно. Их лечить надобно. Всякую болезнь лечить надобно по правилам своим.
— Такими варварскими методами? — не удержался я.
— А как иначе? — будничным тоном произнесла спутница, снова поворачивая. — Доктор Кляйн верно говорит: буйных смирять следует. Для их же пользы. Они ведь и порешить могут. И себя, и других. Слушайте доктора, голубчик Андрей Геннадьевич. Он плохого не посоветует. Человек ученый, из самой Германии, между прочим, прибыл.
Так-с… Анамнез понятен. Диагноз тоже.
Картина начала немного проясняться.
Значит, мозг мой, после пережитого удара и гипоксии, дал сбой. И выдал мне красивую сказку про переселение в прошлое. Судя по обстановке, на дворе век эдак девятнадцатый, середина. А может, и позже… Местечко смахивает на психушку — их тогда и заведениями-то толком не считали, так, первые попытки. А я, стало быть, вселился в тело молодого лекаря, приехавшего на замену сбежавшему предшественнику.
Забавно.
Да уж. Тут целое непаханое поле для научной диссертации!
— А вот и кабинет доктора фон Кляйна, — совсем другим, кротким, даже подобострастным тоном произнесла моя спутница.
Я заметил, что, подойдя к кабинету начальства, она даже преобразилась. Будто съежилась и ростом стала ниже. Может, у них тут так принято?
— Андрей Геннадьевич! — горячо зашептала новая знакомая. — Я понимаю, вы у нас человек новый, прибыли недавно… Порядков наших многих не знаете. Поэтому прошу вас, яхонтовый вы мой: не перечьте доктору! Он у нас человек, хоть и ученый, но гордый. А то он Вас, чего доброго, тоже к буйным направит. И не посмотрит, что вы медикус.
Меня? В камеру?
— Что?! — у меня глаза на лоб полезли. — Посадит в камеру?! Врача?
Женщина виновато улыбнулась. В уголках ее выцветших глаз мгновенно собрались лучики морщинок.
— Да вы не переживайте, — она робко тронула меня за руку. — Это я так, страху нагнала. Кто же посмеет медикуса из Москвы в подвал посадить? Ну все, идите. Идите, голубчик!
Она открыла дверь. И я, зайдя, сразу же зажмурился.
В отличие от полутемного длиннющего коридора, который я только что благополучно прошел, кабинет главного врача утопал в солнечном свете. Свет падал всюду: и на стены, и на паркет, и на массивный дубовый стол. Вдоль стен аккуратными рядами шли полки с книгами. Сплошь пухлые фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением. В углу красовался стеклянный шкаф. За его дверцами поблескивали склянки с препаратами всех цветов и оттенков.
А за столом сидел еще один незнакомый мне человек, высокий, сухощавый, с четко очерченными скулами и прямым носом. Серебристо-седые волосы были аккуратно зачесаны назад.
Доктор зыркнул на меня рыбьими глазами. А потом сказал с едва уловимым акцентом, даже не дав мне поздороваться:
— Андрей Геннадьевич, с прибытием! Надеюсь, Вас не зарежут так же быстро, как предыдущего врача.
Глава 3
Вот так приветствие… И вам не хворать, доктор!
Фон Кляйн встал из-за массивного стола и медленно подошел ко мне. А я, глядя на его высокую фигуру, все еще не мог понять, как мне себя вести. Ну то есть часть моего разума, не смотря на какие-то явные нестыковки — боль при падении, яркие образы, работа всех чувств, — говорила о том, что всё галлюцинация. Но как быть, когда она всё не заканчивается?
А может, как в терапии? Чтобы избавиться от навязчивого образа, нужно его принять, прожить и проанализировать. Нужно сыграть по предложенным правилам, понять механику галлюцинации. Узнать ее слабые места. И ударить туда. И тогда, возможно, она рассыплется.
Пожалуй, я так и сделаю. А что еще остается? Выбора у меня особого нет. Не кричать же, что я прилетел из 2026-го года. Меня тут же запрут в подвале, прикуют цепями, как того парня, который просил о помощи. И кто его знает, что со мной будет? Останусь взаперти собственного разума?
А вот если я подыграю… Глядишь, и закончится вскоре моя галлюцинация!
Ну тогда, как говорится, мне и карты в руки!
— Где же вы это так губу разбили? — спросил Кляйн, приглядываясь ко мне.
— Да так, случайность, — осторожно ответил я.
— Случайность? — задумчиво повторил тот. — Велю этой случайности сократить дневную пайку, чтобы руками меньше размахивал.
— Откуда… вы знаете? — удивился я. Неужели уже Людмила доложила? Нет, не могла — просто бы не успела. Тогда кто?
— В этой лечебнице от меня ничего не скроешь, — словно прочитав мои мысли, Кляйн хитро улыбнулся. — Мы с вами до этого времени не успели познакомиться лично. Признаться, я был занят со всеми этими делами… Думаю, время наступило, Андрей Геннадьевич.
Я чуть кивнул.
— Меня, как вам уже, наверное, сообщили, зовут Дитрих фон Кляйн. Я главный врач этой лечебницы.
— Очень приятно.
— И мне приятно, Андрей Геннадьевич. Да вы садитесь.
Немец жестом указал мне на стул, стоящий у его стола. А сам снова уселся на привычное место и кинул на меня оценивающий взгляд. Холодные рыбьи глаза скользнули по моему лицу, по одежде… Задержались почему-то на узких, тщательно вычищенных ботинках. Видать, этот фон Кляйн — большой любитель чистоты. Оценивает меня так же, как оценивал бы пациента.
Я почувствовал себя экспонатом на анатомическом столе.
Малоприятный тип.
— Я просмотрел ваши документы, — фон Кляйн взял со стола несколько исписанных листов и пролистал их. — Вы проходили обучение в Московском университете. Зарекомендовали себя отлично. Ваш батюшка, Геннадий Степанович, много о Вас в письме рассказывал — и о вашем прилежании, и о вашей тяге к науке. Он просил за Вас. Очень сильно просил. Я пошел ему навстречу.
Мой батюшка? Это уже какое-то новое ответвление в моей галлюцинации. Отца у меня не было с самого рождения — ушел в другую семью.
— Надеюсь, вы оправдаете надежды своего родителя. Не опозорите род и фамилию.
Был бы я молод в самом деле, возможно бы уже вспылил — этот хрен с рыбьими глазам явно пытался выбить из-под ног почву и откровенно раздражал. Но я был уже профессор в солидном возрасте, и опыт бесед с такими вот перцами имелся. Тут нельзя выдавать эмоции. По Кляйну сразу видно, что он не простой тип. Хитрый, скользкий. И умный. А таких стоит опасаться.
— Так значит Московский университет? — спросил Кляйн. — Раньше там хорошо учили.
— Сейчас не хуже.
— Это мы еще посмотрим, — Кляйн вновь хитро ухмыльнулся. — Профессор Куприн до сих пор читает лекции? Старый шарлатан! Расскажите-ка, Андрей Геннадьевич, что вы думаете о душевных болезнях?
— Думаю, что многие болезни мы пока понимаем хуже, чем хотелось бы, — очень осторожно ответил я.
— Ну что ж, согласен. Вы видели наших пациентов?
— Видел.
— И что думаете?
