— Леди Элоиза Лавштейн, тридцать два года, — прочла я с невольным облегчением. — Гражданка Великобритании. Место рождения — Роузмур, графство Корнуолл.
Роузмур? Звучит как город, в котором живут исключительно кошки в кружевных воротничках и англичанки, которые умеют печь безе в дождь.
Дальше шли сведения о стажировке в Комитете по надзору за воспитанием благородных семейств.
При чём? Название институции было такое длинное, что казалось, оно само должно было давать диплом.
Официальное назначение: гувернантка в семью графа Влада Дракулы. На неопределённый срок.
Ну спасибо. Теперь я точно знаю: меня не просто всунули в роман — меня записали в него в качестве приложения.
Я продолжила копаться. Из сумочки показалась небольшая тетрадь, перевязанная лентой. Пергаментная обложка, приятная на ощупь, слегка потёртая. Я сняла ленту и открыла.
Дневник.
С первых строк стало ясно — писала сама Элоиза. Почерк — мелкий, аккуратный, округлый, как у педантичной гимназистки. Я пробежалась глазами по нескольким записям — выписки из присланного перед назначением досье: сведения о замке, заметки о характере графа и о детях, цитаты на латыни, анализ семейного древа и… рецепты от бессонницы на травах.
— О, вот кто ты была, Элоиза, — прошептала я. — Учёная, внимательная, начитанная. И слегка зануда. То есть… прекрасная, прекрасная девушка.
Читая её строки, я почувствовала, что её знание стало моим. Слова, термины, грамматика. Я поняла, что знаю французский, немецкий, латынь, а на румынском теперь читаю, как на родном. Более того — я помнила исторические подробности этого места, могла разобрать родословную графа, записи о перестройке замка и даже схему потайного хода в подземелье. Хм… зачем гувернантка это изучала.
Это было… странно. Не страшно. Именно странно — как будто в голове включился прожектор, который раньше не светил.
Я отложила дневник и достала небольшую бархатную коробочку. Внутри — кольцо. Простое, но изящное: тонкий обруч с тёмным камнем, похожим на каплю ночного неба. Под ним — записка, запечатанная сургучом.
Я повертела её в руках. Письмо. От кого? Элоиза его ещё не читала.
Я сломала печать. Внутри оказалось сопроводительное письмо Комитета: кольцо служило знаком назначения и позволяло запрашивать служебные бумаги по делу воспитанников. Никакого тайного жениха. Казённая печатка, пусть и весьма изящная. Я примерила её и вернула в коробочку: не хватало ещё размахивать перед графом удостоверением надзирателя.
Дальше — стандартный дамский набор, но… с характером.
Помада. Вишнёвая. Очень для леди.
Румяна. Розовые, скромные, не для соблазнения, а для «я просто слегка вспыхнула, как гортензия».
Затейливая заколка в виде серебряной веточки.
Два кружевных платка — один явно носовой, второй декоративный. Может быть, чтобы драматично выронить при обмороке.
Набор для письма: чернильница, перо в кожаном пенале, листы бумаги с водяным знаком, а между ними — сухие лепестки роз.
Маленький флакон духов. Я открыла его и вдохнула… Нота ландыша, чуть-чуть ванили, и что-то хвойное. Запах девичества, грусти и тихого достоинства.
Маленькое зеркальце в серебряной оправе. В отражении я снова увидела непривычное лицо. Та, кто смотрела на меня оттуда, была юна, упряма и явно знала, чего хочет от жизни. Присмотрелась еще раз… Хороша ж, черт возьми. Я в молодости тоже была ого-го… Но Элоиза явно меня перещеголяла.
И вот, сидя в полумраке своей комнаты, с дневником прежней Элоизы, служебным кольцом и головой, в которой её знания соседствовали с моими, я почувствовала, что я уже не просто гостья в этом теле. Я в нём живу.
И что бы это всё ни значило — разгадка где-то рядом.
***
Свечи в коридорах гасли сами собой, словно испугались темноты, а тени, не дожидаясь сигнала, начинали ползти по стенам, вытягиваясь, искривляясь, будто соревновались в том, кто из них зловещее и драматичнее. Где-то за окнами ухнула сова, и я, при всей своей стойкости, непроизвольно подпрыгнула на месте. Боже, ну кто в XXI веке ухает по расписанию, как будто из методички по готическому антуражу?
Пламя в камине горело и трепетало раздражающе медленно — лениво переваливалось с полена на полено, как старый кот, не желающий вставать с дивана. В воздухе пахло воском, гарью и… вопросами. Много вопросов.
Что это за мир? Почему я здесь? Что вообще за шутки с перерождением в молодое тело гувернантки в замке графа, который выглядит как анатомическое пособие по соблазнению? Почему дети не учатся по утрам и шепчутся на неизвестных мне языках, когда думают, что я не слышу?
Я — пенсионерка. Учитель истории. У меня стаж, медаль за трудовую доблесть и страсть к строгим костюмам. Я привыкла к тому, что в жизни всё логично: бой курантов — значит Новый год, лужа на асфальте — значит вчера ливень, ученик с тремя хвостами написал хорошо на контрольной — значит, списал. А тут? Никакой логики. Ни малейшей. Одни загадки, недомолвки и… брови у графа… его губы. Нет, не сейчас. Мы о серьезном.
Я откинулась в кресле и уставилась на потолок, украшенный лепниной, в которой вполне мог прятаться кто-нибудь подозрительный — скажем, дух предыдущей гувернантки. Ну или крыса. Впрочем, крысы тут, скорее всего, в шелковых манжетах и с титулами.
— Ладно, — тихо сказала я себе. — Хватит ждать, пока мне кто-то всё объяснит.
Если никто не собирается выдавать мне инструкцию по обращению с этим параллельным сюрреализмом, придется действовать по старой учительской привычке: бери, ищи, анализируй и сдай в срок.
Я не овощ. Я не дама в обмороке. Я не нежная фиалка, ждущая, когда граф пригласит меня на откровенный разговор в духе «я — дитя ночи, а ты — мой свет».
Я — Людмила Петровна. Пенсионерка с характером и молодым телом.
И если этот замок решил играть со мной в загадки, пусть готовится: я не просто найду все ответы — я их перепроверю по трём источникам и заведу табличку в Excel.
В голове тут же родился план. Нет, не стратегический, а так — пробный. Первый шаг: библиотека. Если где-то и хранятся ключи к пониманию всего этого бархатно-гробового цирка — то именно там.
Время? За полночь. Идеально. В это время обычно начинаются все самые странные явления: призраки гремят цепями, древние тайны отворяют свои створки, а гувернантки… идут шпионить с фонариком.
Я решительно поднялась с кресла.
Хватит размышлять. В бой.
План был безупречен, как зубы у графа: выждать до глубокой ночи, пробраться в библиотеку, добыть информацию и остаться при этом в живых, в рассудке и желательно в человеческом облике. Простой, понятный, проверенный многими авантюристами. Разница лишь в том, что я не Индиана Джонс, а, между прочим, пенсионерка с учительским прошлым и чугунной логикой. И с недавних пор — в теле молодой гувернантки, которая, если верить зеркалу, очень даже ничего.
На этот вечер я выбрала не просто наряд — а воплощение готического великолепия: ночная рубашка из мягчайшего шелка цвета горького шоколада, с высоко закрытым воротом, длинными рукавами и деликатной вышивкой. Поверх — утончённый тёмно-серый халат на подкладке, с бархатными манжетами. Даже тапочки — домашние, мягкие, тёплые, но всё равно смотрелись так, будто предназначались для баронессы, которая вышла принять чай с мертвецами.
Гардероб я уже успела изучить днём и мысленно поставила «пять с плюсом» тому, кто его составлял. Ничего лишнего, никакого вульгарного кружевного безумия — всё строго, скромно, дорого. Ни тебе затянутой талии до посинения, ни «ах, я забыла надеть корсет», как в исторических драмах. Всё по делу, но… с таким изяществом, что поневоле чувствуешь себя леди, даже когда идёшь шпионить.
Замок к ночи затих, словно закрыл глаза, но продолжал слушать. Я осторожно вышла из своей комнаты, закрыв за собой дверь, и прислушалась. Тишина. Глубокая, вязкая, с привкусом вековой пыли и сквозняков.
Никаких пальто накинутых на пижамы — нет, я выглядела, как следует гувернантке при достойной фамилии. Если бы кто-нибудь случайно меня увидел, подумал бы: «Ах, леди вышла на молитву в библиотеку». Или на спиритический сеанс. Ну, тут уж кому как ближе.
Фонарик у меня был — старомодный, но рабочий. Я его нашла в ящике туалетного столика, аккуратно упакованный в черный чехол, как будто тут вообще-то все гувернантки по ночам любят ходить по замку, светя в полки. Я, конечно, не возражала.
Коридоры в темноте казались длиннее. Лестницы выше. Арки строже. Замок ночью был похож на учительскую в конце смены — вроде бы всё знакомо, но сто?ит выключить свет, и вот уже шкафы шепчут, портреты оценивающе щурятся, а ступени скрипят с такой обидой, будто ты им задолжала объяснение глагольных форм.
Я кралась как мышь, воспитанная в пансионе для благородных мышей. Тихо, грациозно, с выражением невинной заинтересованности на лице. Время от времени замирала, когда вдалеке раздавался скрип — возможно, дверь, возможно, дух гувернантки номер три, возможно, просто замок зевнул. Подол халата мягко шелестел, как шелестят страницы старинных книг, а рука, сжимающая фонарик, выдавала только одно: я не шпион, но если что — могла бы.
Когда я наконец добралась до библиотеки, мне показалось, что прошла весь путь из Румынии в Турцию пешком и с чемоданом. Дверь открылась с таким зловещим скрипом, что я чуть не плюхнулась на пол от страха. Но держалась. Лицо — спокойное, внутреннее состояние — паническая опера.
Внутри было темно. И величественно. Полки, как солдаты, тянулись к потолку, охраняя знания, в которых, я была уверена, скрывались ответы на все мои вопросы. Или хотя бы объяснение того, как Клара исчезла у меня на глазах.
Я вошла. Сделала первый шаг вглубь. Луч фонарика выхватил корешки книг, покрытых пылью и веками. Геральдические знаки, переплёты с металлическими застёжками, надписи на языках, которые я не могла прочесть, но от которых у меня по спине пробежала целый взвод мурашек.
— Ну, библиотека, — прошептала я, — время узнать, с кем я здесь живу. И с кем… возможно, сплю. Если эти шелковые простыни — не просто дань эстетике, а подготовка к какому-то древнему брачному ритуалу, меня лучше заранее предупредить.
Луч фонаря скользнул по выцветшему корешку с надписью Vlad Draculae. Chronica Regalis. Я замерла. Медленно потянулась за книгой. Всё только начиналось.
Книгу я открыла осторожно, двумя руками, как открывают сундук с надписью «Не трогать, если не бессмертный или очень глупый». Переплёт был потрёпан временем, корешок потрескался, как губы у школьника в феврале, страницы шуршали подозрительно, будто предупреждали: «Смотри, девочка, сейчас мы тебе покажем такое, от чего седина сама заплетётся в косичку». Я вздохнула, собралась духом, как перед родительским собранием, и заглянула внутрь.
Первая же страница порадовала. Нет, не содержанием, а художественным оформлением: жирные символы, выведенные, кажется, не рукой, а когтем; карта, нарисованная в духе «найди выход, если сможешь»; а внизу — пометка красным: «Не будить». Идеально. Просто идеально. Никаких пояснений, кто не должен быть разбужен, почему, и что будет, если — зато категорично и с чувством. Я аж зевнула. Учили бы выражаться внятно, как приличные преподаватели.
Следующая страница пошла ещё бодрее. Буквы — старинные, с закорючками, как будто писались на спор: кто выведет самую замысловатую заглавную «А» и не сломает при этом руку. В центре страницы — круг. В круге — символы, которых не хватало даже в моём филологическом кошмаре. А над ним — надпись: «Только по праздникам». И снова без пояснений. Что именно по праздникам? Заклинание? Жертвоприношение? Распитие шампанского с бесами?
Я придвинула свет фонарика ближе и нахмурилась. На третьей странице был новый круг. Более сложный. С пятью слоями, похожими на луковицу, только злую. В каждом — символы, и всё это соединялось стрелками, которые напоминали указатели в аэропорту ада. Подпись под этим шедевром была ещё более вдохновляющей: «Блокировать свет».
Я почесала висок. Блокировать свет — это как? Шторы задернуть? Солнце выключить? Или это локальный способ вызвать тотальную тьму и одновременно экономить на электричестве?
И тут я заметила, что чернила — вовсе не чернила. Цвет у них был бурый. Слишком бурый. И блестели они как-то нехорошо. Я аккуратно дотронулась до края страницы. Пальцы чуть заныли, будто от холода. Страницы не просто старые — они хранили в себе… что-то. Возможно, эмоции. Возможно, проклятия. А возможно, просто чей-то очень злой и очень каллиграфически одарённый мозг.
И, конечно, меня как учителя истории мучил один вопрос: почему у этой нечисти такие проблемы с пунктуацией? Где запятые? Почему один раз «блокировать» с одной «к», а в другом месте — с двумя? Кто учил этих авторов составлять тексты, почему всё капслоком и что вообще такое «свёртка третьего круга»?
Я вздохнула. Хотелось взять красную ручку и подправить. А потом вспомнила, что если начать править заклинание, написанное кровью, можно нечаянно вызвать древнего духа бухгалтерии. Или гневную бабку с метлой, которая гоняет по аду всех, кто ставит тире вместо дефиса.
Страницы шуршали под пальцами, как будто ворчали. Карты подземелий, ведущих то ли к складу с вином, то ли к алтарю древнего ужаса. Пометки на полях: «Закрыто», «Опечатано», «Никогда не открывать» — что ж, очень ободряюще. Особенно в сочетании с иллюстрацией головы, которую вроде как съели, а потом приписали рядом: «Петя, не лезь».
Я подняла глаза от книги и медленно выдохнула. Ну что, гувернантка, хотела открыть тайны — открывай. Добро пожаловать в мир, где буквы кусаются, а инструкции по магии пишутся с грамматическими ошибками и потенциальной летальностью. Только бы теперь не начать видеть сны, в которых за мной гоняется запятая. Кровавая. С глазами. И с веником.
Книга нашлась случайно — я просто вытянула её наугад из нижнего ряда, решив, что уж у самой пыльной и забытой точно есть характер. Она оказалась толстой, в кожаном переплёте, с металлическими уголками, как у сундука с проклятым приданым. Один край был обожжён, словно кто-то однажды решил, что мудрость — хорошо, но с огоньком лучше. Я провела пальцами по обугленной корке переплёта и почувствовала дрожь, будто книга не просто сохранила жар, а выдохнула его прямо в мою ладонь.
Открылась она неохотно, как капризная старушка, которой явно не до молоденьких гувернанток. Но стоило мне перевернуть пару страниц, и я поняла — нашла. Вот оно. Заголовок, начертанный величественно, с роскошным росчерком, будто кто-то писал его, расплывшись в восторге от собственной идеи: «Обряд перехода крови». Серьёзно. Без вступлений, без предисловий. Сразу в омут, без спасательного круга.
Страница была иссечена текстом, как шрамами — каллиграфическим, но каким-то фанатичным. Буковки чуть наклонены, строки сбивались, как будто писавший одновременно дрожал от волнения и блаженства. Весь тон изложения был… ну, как объяснить? Как если бы я, учитель истории, вдруг решила рассказывать восьмиклассникам о любви к глаголам так, будто это религиозный экстаз.
Автор — безымянный, но очень вдохновлённый — с невероятной поэтичностью объяснял, как «преображается душа и тело, соединяясь с Истинной Кровью». Слова «бессмертие», «озарение», «дар ночи», «слияние сущности» встречались на каждой второй строке, чередуясь с описаниями «боли блаженства» и «исчезновения тленного». Судя по тону, человек, писавший это, либо уже был под воздействием какого-то из этих «даров», либо просто очень хотел быть поэтом, но пошёл по кривой дорожке к вечной жизни.
Я читала и ощущала, как внутри начинает расползаться неуютное, настойчивое чувство, что я, возможно, попала не просто в мрачное поместье с нелёгкими детьми и надменным хозяином. Что в этом доме… не живут. В этом доме существуют. И существование здесь — это что-то иное, не вписывающееся в схемы здравого смысла и школьной программы.
Каждая фраза, каждая метафора, описывающая момент «перехода», всё глубже утапливала меня в липкую паутину тревоги. Там были фразы вроде «одна капля — вечность», «одна боль — сто спасений», «когда пульс замирает, начинается истина». Я даже не знала, смеяться мне или отложить эту книгу в костёр. Ну или хотя бы в сторону от своей кровати. Желательно в другую башню замка. Или в подземелье. Запереть. Заколотить. Обнять чеснок.
Сомнения у меня начали плодиться, как кролики, которым выдали премию. В здравости обитателей этого замка — раз. В природе детей, что с интересом смотрят сквозь людей — два. В том, что по ночам здесь тихо и очень мрачно — три. И в том, что мне, возможно, сейчас следовало бы не читать это ночью, в одиночестве, при дрожащем свете фонарика, а лежать в кровати, накрывшись с головой и молитвой — четыре.
Особенно, когда я заметила крошечную сносочку под чертой, мелким курсивом: «Примечание: обряд желательно не проводить в присутствии неподготовленных душ — возможны осложнения этической природы».
О, спасибо. Этическая природа — моя любимая тема. Именно поэтому я и работала всю жизнь в школе. Чтобы знать, что когда кто-то пьёт чью-то кровь в торжественной обстановке под пение хора из теней, это, наверное, всё-таки нехорошо. Даже если у него манеры и подбородок, как у бога ночи.
Я закрыла книгу. Медленно. Уверенно. Будто засовываю крышку на саркофаг.
И, глядя в темноту библиотеки, шепнула самой себе:
— Просто плохое освещение, говорили они. Просто дети, говорили они. Просто стажировка. Ну-ну.
А внутри уже точно знала: эта работа, скорее всего, не будет внесена в мою педагогическую книжку.
Глава 7
Влад
Лунный свет серебряной вуалью окутывал озеро, превращая его гладь в безмолвное зеркало ночи. Я стоял у окна, наблюдая, как лунный диск медленно скользит по небу, и ощущал, как тишина замка обволакивает меня плотным саваном. Лишь редкий треск свечей нарушал это безмолвие, напоминая о том, что время не остановилось, хотя для меня оно давно потеряло смысл.
Воспоминания нахлынули внезапно, как порыв ледяного ветра, пронзивший насквозь. Та ночь… Ночь, когда мир, который я знал, рухнул в бездну. Вспышки факелов, яростные крики, звон мечей — охотники ворвались в наш дом, неся с собой смерть и разрушение. Я помню, как Марион, моя светлая Марион, встала между ними и нашими детьми, словно хрупкий щит против беспощадной ярости. Её тёмно-рыжие волосы, обычно мягко струившиеся по плечам, теперь были растрёпаны, глаза горели решимостью, а в руках — лишь тонкий кинжал, жалкое оружие против закалённых убийц.
Я бросился к ней, но время, казалось, замедлило свой бег, превращая каждый шаг в мучительное испытание. Я видел, как клинок охотника взметнулся в воздухе, как Марион, не дрогнув, шагнула вперёд, защищая наших детей. Крик… Её крик, полный боли и отчаяния, разорвал ночную тишину, врезаясь в моё сознание раскалённым клеймом. Кровь алой лентой брызнула на каменный пол, а её тело, словно сломанная кукла, рухнуло на землю.
Я не успел. Не смог. Слишком поздно, слишком медленно. Я уничтожил их всех, каждого до единого, но это не вернуло её. Марион ушла, унеся с собой часть моей души, оставив меня в этом холодном мире с нашими детьми, которых я спас физически, но не смог уберечь от душевных ран.
С тех пор я существую в этом замке, наполненном призраками прошлого, в компании теней и воспоминаний. Дети растут, но я вижу в их глазах отражение той ночи, того ужаса, который им пришлось пережить. Я стараюсь быть для них опорой, но как слепой может вести слепого? Мои попытки заменить им мать тщетны, и каждый день я чувствую, как они отдаляются, унося с собой последние крупицы тепла, оставшиеся в моём сердце.
Луна продолжала свой путь по небосклону, равнодушная к страданиям смертных и бессмертных. Я отвернулся от окна, погружаясь обратно в полумрак комнаты, где тени прошлого сплелись в плотный кокон, не позволяющий вырваться из плена воспоминаний. В этом вечном танце боли и утраты я остаюсь лишь немым свидетелем собственной трагедии, пленником ночи, для которого рассвет никогда не наступит.
Взгляд скользнул по оконному стеклу. Луна, свеча за спиной, край стола — всё отражалось в нём, кроме меня. Привычная пустота, к которой за века так и не удалось привыкнуть до конца.
Я — Влад Дракула, потомок Влада Цепеша, носящий его имя и наследие. Согласно нашим семейным хроникам, дар тёмной крови пришёл в род через одну из его жён. Историки смертных написали бы иначе. Они вообще многое написали бы иначе, узнай, кто хранит эти записи.
В отличие от многих, кто обретает бессмертие через укус и обращение, я — истинно рождённый вампир, зачатый во тьме и рождён женщиной-вампиром. Такие, как я, — редкость, даже в нашем мире ночных существ. Моя природа — это не выбор, не случайность, а предначертание, вплетённое в саму ткань моего бытия.
Я давно отказался от человеческой крови и питался кровью животных. Иногда выходил на охоту, сливаясь с ночным лесом. Не ради удовольствия причинять боль и не ради власти над беспомощным существом. От убийств в защите дома это меня не избавляло — Марион тому свидетель. Но одно дело остановить вооружённого врага, другое — считать любого смертного добычей. Эту черту я больше не хотел переступать.
После потери Марион замок погрузился в мрак, отражая пустоту, поселившуюся в моём сердце. Днём я избегал солнечного света, предпочитая тень, а слова стали для меня редкостью, произносимой лишь по необходимости. Моё существование превратилось в призрачное блуждание по коридорам воспоминаний, и только дети оставались теми нитями, что удерживали меня на грани полного исчезновения. Однако я чувствовал свою беспомощность: я не мог дать им ту теплоту и заботу, которые исходили от их матери.
С течением времени в Себастьяне и Кларе начали проявляться необычные способности. Сначала это были лишь странности, вызывавшие лёгкое недоумение, но затем последовали пугающие инциденты. Однажды Себастьян, охваченный гневом, разбил стекло одним лишь взглядом, а Клара, с её тихой проницательностью, предсказала скорую кончину своей учительницы, что вскоре сбылось. Общество не приняло их даров: их изгнали из школы, и они стали изгоями в мире, который не желал понимать и принимать их уникальность.
Я забрал их обратно в стены нашего замка, решив взять на себя их обучение. Однако роль наставника оказалась для меня испытанием: дети бунтовали, не желая подчиняться, их эмоции часто выходили из-под контроля, приводя к новым вспышкам их сил. Я осознавал, что без должного руководства они могут стать опасными как для себя, так и для окружающих. Моё сердце сжималось от боли и беспомощности: я, древний и могущественный, не мог найти ключ к сердцам собственных детей, не мог направить их по пути, который бы уберёг их от тьмы, угрожающей поглотить их юные души.
Инспекционно-Кураторский Совет по Мониторингу Наследственных Аномалий и Поведенческих Девиаций — организация с названием столь витиеватым, что его тяжесть ощущалась даже в письмах, которые они регулярно присылали.
Комитет, присылавший гувернанток, был его исполнительным подразделением. Одни подписывали назначения, другие решали, оставят ли мне детей.
«Уважаемый граф Влад Дракула,
Настоящим уведомляем Вас о необходимости предоставить отчёт о текущем состоянии и прогрессе в воспитании Ваших наследников в соответствии с предписаниями, установленными Инспекционно-Кураторским Советом по Мониторингу Наследственных Аномалий и Поведенческих Девиаций. Невыполнение данного требования в указанный срок может повлечь за собой пересмотр условий опеки и инициирование соответствующих процедур.
С почтением и надеждой на своевременное сотрудничество,
Люциус Ноктис, Председатель Инспекционно-Кураторского Совета по Мониторингу Наследственных Аномалий и Поведенческих Девиаций»
Они заявили о себе внезапно, как гроза в безоблачный день, предъявив ультиматум: если я не докажу свою состоятельность как отец и наставник, мои дети будут изъяты из-под моей опеки. Им было нужно не обучение, а контроль. Под предлогом помощи они начали присылать гувернанток, каждая из которых была не столько наставницей, сколько шпионкой, призванной следить и доносить.
