И эта сама идёт ко мне в руки.
От пошлых, но таких сладких картинок, в штанах становится тесно и я только сильнее стискиваю зубы. Это, сука, диагноз уже. Я всю неделю чувствую полный раздрай и не удовлетворение. Поэтому сегодня и стану в бой. Мне нужно куда-то скинуть свой напряжение.
Она подходит к машине, дёргает заднюю дверь, а я довольно скалюсь, потому что там заперто. Поворачиваю голову и вижу, как она смотрит на меня через стекло. Я улыбаюсь, прекрасно читаю по её сочным губкам, куда она меня послала.
Но малышка делает глубокий вдох и делает шаг к передней двери. Дёргает и садится. Жду, что она сейчас хлопнет ею со злости, но этого не происходит, что заставляет меня только шире растянуть губы в оскале. А малышка ставит рюкзак на колени, как щит, и смотрит строго вперёд.
— Здравствуй, Лёля, — довольно тяну я, снова пробуя её имя на вкус.
За эту неделю я уже чувствую себя маньяком. Моя пробитая башка точно протекла, если вспомнить сколько раз я мысленно позвал её.
— Меня зовут Алёна, — ровно отвечает она, а спину выравнивает так, будто кол проглотила.
— Хм, пристегнись, — нагло отвечаю и, на удивление, она пристёгивается.
Хочу рвануть с этого двора так, чтобы она вжалась в спинку сидения, но выезжаю спокойно.
Минуту едем молча. Замечаю, как она смотрит в окно. А ещё салон тачки наполняется её запахом. Пахнет от неё... чем-то аптечным и чем-то сладким, детским. Не духами. Кремом каким-нибудь.
И меня это раздражает больше, чем должно.
— Как брат? — спрашиваю первое, что приходит на ум, чтобы отогнать все мысли, в которых я стираю с её кукольной мордашки её заносчивость и холодность.
— Трещины нет. Ушиб восьмого-девятого рёбер. Почки целы.
— А по-человечески?
— Живой, — говорит она. — Благодаря тому, что я успела. Не благодаря тебе.
— Он вообще-то живой благодаря мне, — скалюсь я и сжимаю руль до легкого скрипа кожи. — Его должны были в багажник грузить, а я не дал. Так что будь, малышка, чуток благодарнее.
Она поворачивает голову и первый раз за поездку смотрит на меня прямо.
— Зачем?
— Что «зачем»?
— Зачем не дал?
Какой хороший вопрос, Лёля.
Я и сам его себе задавал. Каждый день за неделю. Ответа не нашёл.
Точнее, нашёл, но он мне не нравится: потому что пацан, лёжа на бетоне и харкая кровью, орал не «мама» и не «не надо». Он орал чужое имя. Просил не трогать сестру. А я в этот момент подумал: интересно, а обо мне кто-нибудь так орал бы?
Ответ был короткий и в стиле моей жизни.
— Мне люди нужны, а не трупы, — говорю я. — Труп ничего не отработает.
— Понятно, — слишком спокойно кивнула Лёля, но взгляд не отвела.
— Что тебе понятно?
— Что ты врёшь, — спокойно говорит она и снова отворачивается к окну.
Я сжимаю руль ещё сильнее. А тачка снова наполняется тишиной, от которой хочется взвыть. Всегда любил тишину. В ней я лучше думаю. Но сейчас…
Твою мать.
— Правила, — говорю я, когда сворачиваем в промзону. — Говорю один раз, больше повторять не буду.
— Слушаю, — и снова этот её спокойный тон, будто она уже приняла свою судьбу.
Наивная малышка. Но об этом после.
— Первое: ты в зал не выходишь. Никогда. Твоя комната — за третьей дверью, к тебе приводят всех, кому понадобится помощь. Второе: имён не спрашиваешь, лиц не запоминаешь.
— Уже говорили, — произносит тихо, а я хмыкаю.
— Повторяю, потому что забудешь. Третье: если кто-то к тебе полез — не разговариваешь, не воспитываешь, не бьёшь. Кричишь моё имя. Одно слово. «Ден». Поняла?
Но малышка поворачивает голову ко мне и молчит.
— Повтори, — снова злюсь на её эти оленьи глазки.
— Я поняла, — голос её чуть меняется, но не произносит.
А для меня, мать её, почему-то становится слишком важным, чтобы она сейчас назвала моё имя.
— Повтори, Лёля, — давлю голосом.
— Ден, — говорит она сквозь зубы.
И у меня почему-то по позвоночнику проходит разряд.
Вот же зараза.
— Четвёртое, — говорю я чуть жёстче, чем собирался. — Сегодня в зале будет мой брат. Олег. Ты его узнаешь — он единственный, кто там будет улыбаться.
— И что мне делать? — а вот её зубки показались.
Злится. Это хорошо.
— Ничего. Не смотри на него. Не отвечай ему. Если он с тобой заговорит — молчи и ищи меня глазами.
Бросаю на неё быстрый взгляд и вижу, как у неё расширяются зрачки.
— Он что, маньяк? — тихо спрашивает она.
— Он мой брат, — говорю я. — Он всё, что у меня есть. И он тебя закопает, если решит, что ты угроза, всё с той же улыбкой на губах. Так что да, можешь считать его буйным маньяком.
Лёля ничего не отвечает, а мы въезжаем в ворота. Фонарь бьёт в лобовое, и я вижу её лицо целиком — бледное, с этим её курносым носом, из-за которого она выглядит лет на семнадцать, и с абсолютно взрослыми глазами.
— Боишься? — спрашиваю.
— Да, — говорит она просто так. Без выпендрёжа. Без «а вот и нет».
И это сбивает с толку сильнее, чем любая дерзость.
— Молодец, — говорю я и глушу мотор. — Бойся. Только не показывай. И ещё, сегодня будет восемь боёв, — добавляю. — Один из них — мой. Последний.
Она замирает. Одна секунда. Может, полторы. Но я вижу, как она уже просчитывает в своей голове всё, что может.
— Мне всё равно, — отвечает, почти равнодушно.
Почти. Потому что я улавливаю дрожь в её голосе.
— Ага, — соглашаюсь я и выхожу из машины. — Конечно.
____________________
Дорогие мои, а наш Дерзкий, оказывается, не такой и простой. Ты смотри, следил, оказывается!)
Жду ваши варианты развития дальнейших событий, а сама пошла готовить для вас продолжение на утро.
Глава 6
***
Стою в комнате, которую мне выделили под… а под что собственно? Мой личный приёмный покой на полгода? Но радует меня то, что это бывшая раздевалка.
Кафель до половины стены. Две кушетки, застеленные клеёнкой. Стол. Раковина с одним краном. Лампа дневного света, которая мигает раз в минуту, и от этого мигания через час хочется выть.
Я раскладываю инструмент. Ставлю антисептик. Раскатываю бинты. Мою руки — очень долго, тщательно, как учили, потому что пока я мою руки, я нормальный человек, а не идиотка в бандитском подвале.
Но в любой ситуации нужно найти что-то хорошее. И я усердно пытаюсь это искать, пока стою у раковины, но ничего не выходит. А вот взгляд Дена, его запах, который, кажется, проник под кожу, пока мы ехали в машине, его голос, который до сих пор эхом отдаётся в голове, наоборот входят и выходят, мать вашу. Как в старом и любимом с девства мультике.
За стеной начинает гудеть. Гул нарастает, ломается на крик, обрушивается будто дикая лавина и вырывает меня из мыслей, которые не отпускают.
И я понимаю, что первый бой начался.
Дверь открывается через двенадцать минут. Ко мне заводят парня лет двадцати. Бровь разбита, кровь заливает лицо, он держится за плечо и матерится сквозь зубы.
— Садись, — говорю я.
Но парень смотрит на меня как на зверька в зоопарке.
— Ты чё, доктор? Ты ж баба, — и столько возмущения в его голосе, что меня даже передёргивает.
— Сядь, — говорю я уже строже, — или иди с этой бровью в травму, там тебя красиво заклеят и вызовут полицию. Выбор твой.
Парень хмурится, но садится. И вот здесь происходит то, что и всегда. У меня перестают трястись руки. Дыхание становится ровным, сердце не выпрыгивает, как рядом с этим Дерзким, а зрение фокусируется на одной точке.
Потому что бровь — это просто бровь. Рассечение есть, но зашить не составить труда. Проверить плечо и отправить этого героя на рентген это я умею. Это моё. Тут я знаю, что делать, а он — нет.
— Не дёргайся, — говорю я. — Будет щипать.
— Ай! Ты чё! — вскрикивает этот раненый, а мне, почему-то, становится весело.
— Я предупредила.
— Аккуратней, а!
— Ты только что двенадцать минут получал по лицу и не пищал, — говорю я, накладывая второй шов. — А от антисептика орёшь. Позорище.
И тут он ржёт. Морщится, потому что больно, но не сразу успокаивается.
— А ты прикольная, — говорит он.
— Голову не поворачивай, — останавливаю я это разгорячённое тело и продолжаю работать над его ранами.
К половине первого через мои руки проходит шесть человек.
Разбитая бровь. Разбитая губа. Вывих пальца, который я быстро вправила. Ушиб рёбер. Носовое кровотечение, которое не останавливалось двадцать минут. И я не думаю ни о чём.
Ни о маме. Ни о Мите. Ни о полутора миллионах. Только руки, свет и запах антисептика.
А потом за стеной происходит что-то другое.
Гул меняется. Он был ровный, а стал — рваный. Толпа орёт одно слово, скандирует, и через глухую дверь я чётко слышу:
— ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ!
Я замираю и пытаюсь успокоить сердце, которое сбилось с ритма.
— Это чё, восьмой уже? — говорит парень на кушетке. — О, красава. Дерзкий сегодня с Тахиром.
— С кем? — зачем-то спрашиваю я, хотя мне всё равно.
— С Тахиром. — Он присвистывает. — Здоровый чёрт. Сто десять весит. Ден против него всего восемьдесят пять.
— И что? — спрашиваю я ровно и стараюсь отвлечь себя тем, что проверяю работу.
— Да ничё, — парень пожимает плечами и тут же шипит от боли. — Ден его в прошлом году уронил. Только он тогда целый был. А сейчас у него кисть правая после Ростова не до конца…
И тут толпа врывается рёвом и парень замолкает, даже приподнимаясь, готовый сорваться, чтобы самому посмотреть что же там произошло.
Но самое страшное наступает тогда, когда за дверью становится так же тихо, как только что было громко.
