И эта резкая тишина начинает давить так, будто кто-то сверху резко выключил звук и хочется пощелкать пальцами у уха, чтобы проверить, не я ли это оглохла.
Я стою посреди бывшей раздевалки, в перчатках, липких от чужой крови, и слушаю эту тишину, и у меня в ушах начинает шуметь так, что я не слышу собственных мыслей.
«Мне всё равно», — сказала я ему несколько часов назад.
— Дыши, — шепчу я себе вслух. — Дыши, Солодова.
Но я понимаю, это не работает. Я даже не сразу понимаю, что парень, которого осматривала последние пятнадцать минут, уже вышел из раздевалки, а в дверь входит Ден.
Правая рука висит, бровь рассечена, из носа течёт юшка, и вся левая сторона лица уже наливается тем цветом, который через сутки станет фиолетовым. Его немного шатает, но он входит так, будто хозяин не только этого места и всего грёбаного мира!
Он закрывает за собой дверь и я слышу как щелкает замок. Он закрыл нас! Его рука замерла на ручке чуть дольше обычного, будто он сейчас оценивает всё, что происходит.
А я… Да что я? У в груди сердце не просто заходится в бешеном ритме поднимая давление и разгоняя кровь по телу, а сам воздух вокруг наполняется его запахом. Будто кто-то включил вытяжку, вытянув отсюда всю вонь других тестостероновых и гормонально нестабильный парней, а впустил его запах. Чистый, дикий, с примесью кровь и адреналина.
Ден подходит к кушетке, садиться на неё, широко расставив ноги и откидывает голову на стену. И тут он поднимает на меня взгляд и улыбается. Разбитой губой. Со сбитым дыханием. С кровью на зубах. Улыбается!
— Ну что, доктор, — хрипит Дерзкий. — Работай.
И я, идиотка, чувствую, как у меня отпускает грудную клетку. Не от того, что он улыбается. От того, что он живой.
— Заткнись, — говорю я, натягивая новые перчатки и пытаюсь понять, почему я чувствую сейчас облегчение вместе со злостью. — И не двигайся.
— А то что?
— А то зашью тебе рот. У меня отлично по швам всегда было.
Но вместо того, чтобы замолчать, он фыркает и одновременно шипит, поднимая руку и дотрагиваясь к разбитой губе пальцами.
Но это всего мгновение, а потом он снова возвращает взгляд на меня, снизу вверх — и в его светлых глазах, залитых адреналином, я вижу то чего не могу. Это просто усталость, ночь и недостаток сна. А у него… здоровая реакция мужчины, который только что поймал свою дозу адреналина.
И этот интерес — всего лишь последствие его травм и удара по голове.
Но я не решаюсь подойти к нему и стать между разведённых ног. Что-то нашёптывает мне, что это станет моей самой большой ошибкой.
— Боишься, Лёля? — он снова задаёт тот же вопрос, что и перед началом этой мясорубки.
— Да, — отвечаю честно, но только и сама слышу, как голос меняется.
И он тоже слышит. От чего его глаза вспыхивают ещё большей опасностью.
— Правильно, — довольно кивает он, будто получает ещё больше удовольствия от моего состояния. — Бойся, но подходи ближе. Я тебя сегодня трахать не буду.
— Урод, — шиплю я и злость, вперемешку с обидой бьёт по вискам.
Всего две секунды, и я уже с антисептиком, тампонами и шовным материалом стою вплотную к Дерзкому. Его запах окутывает и давит, но я быстро смачиваю тампон и прикладываю к губе, слыша его шипение.
Я не должна получать удовольствие от его боли, но сейчас мне становится легче.
— Полгода, Лёля, — тихо говорит он, как только я поднимаю взгляд на его глаза. — Двадцать шесть пятниц.
— Двадцать пять, — отвечаю и сразу же прикладываю ещё один к брови. — Одну ты уже потратил.
Дерзкий снова шипит и в тот же момент кладёт руку мне на бедро и сжимает его так, что у меня колючим холодом обдаёт спину.
_______________________
А у нас тут дерзкий решил напугать или сильнее привлечь? Как думаете?
А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Катерина Кит
«Кавказ #горячий парень»
👆 ТЫК СЮДА 👆
Глава 7
***
У Таймановых не болит.
Это первое, что я выучил. Раньше, чем таблицу умножения, раньше, чем читать. Мне было пять, я слетел с турника и рассадил колено до кости, приполз к отцу, а он посмотрел сверху вниз и сказал:
— У Таймановых не болит. У Таймановых заживает.
И ушёл.
Олегу уже было десять тогда, он же и приволок из ванной перекись, вылил мне на ногу полбутылки, замотал своей футболкой и сказал: «Заживёт, Ден». И тоже ушёл. А я встал и пошёл. Тогда уже знал, что слезами я ничего не добьюсь.
Так что когда эта девочка натягивает перчатки и говорит «не двигайся», я почти смеюсь.
— Голову назад, — командует она. — Ещё. На свет.
Я откидываю голову. Лампа бьёт в глаза, мигает раз в минуту, зараза, я эту лампу три года не менял, потому что мне было всё равно, а сейчас мне почему-то стыдно, что у неё тут мигает лампа.
И от этого чувства, меня начинает бомбить сильнее, чем после удара Тахира. Да ещё и эта наша перепалка с малышкой выбивает последние нормальные мысли из головы.
— Смотри вверх и не моргай.
— Ты вообще людей лечила или сразу на мне тренируешься?
Но она не отвечает, только закатывает глаза. И вот тут у меня в башке что-то происходит. Потому что она встаёт между моих колен.
Не думает даже. Просто злится на мои же слова и шагает, будто это нормально — оказаться так близко к отморозку, который только что размазал Тахира по рингу и всё ещё на адреналине. К тому, у кого кровь стучит так, что в ушах шумит.
Я чувствую её запах — этот её сладкий крем и что-то ещё, детское, чистое. Она наклоняется, и я вижу тонкую кожу на шее, где под ней бьётся пульс. Сто двадцать. Или больше.
Лёля касается моего лица. Пальцы в перчатках — прохладные, уверенные. Она обрабатывает бровь, и я чувствую жжение, но не шевелюсь, а только шиплю. И здесь срабатывает больше то, что вместо реальной боли я чувствую, как в штанах становится тесно, а поясницу простреливает желанием.
В голове шум нарастает, и не потому, что больно. Потому что она так близко, что если я сейчас наклонюсь на пять сантиметров вперёд, то уткнусь лицом ей в сиськи, которые она так старательно пытается прятать под своими мешками.
И мне станет легче. Или хуже. Хрен знает уже. И это, сука, бесит!
— У Таймановых не болит, — повторяю на выдохе, хер пойми зачем.
— Что? — она поднимает на меня глаза, и вот тут я вижу: зрачки расширены, губы чуть приоткрыты, и она злится на то, что происходит с ней.
Хорошая девочка Лёля не должна стоять между ног плохого мальчика Дена. Она должна бежать. Но не бежит.
— Ничего, — отвечаю я и снова растягиваю губы в улыбке. — Работай.
Она снова прикладывает тампон, уже к губе, и я чувствую, как её пальцы в холодном латексе касаются моего подбородка.
И вот тут у меня рвётся тормоз. Я старался держать себя в руках.
Хотя нет! Вру! Не старался и нахер всё!
Я кладу руку ей на бедро. Левой, потому что правая опять болит так, что хочется выть. Но левая работает отлично.
Сжимаю не сильно, но достаточно, чтобы она поняла, что её ждёт. И зверь, что живёт внутри, довольно скалится, наслаждаясь её реакцией
Она замирает. Тампон в руке сжимает чуть сильнее, а глаза становятся ещё больше, и я вижу, как у неё перехватывает дыхание.
— Убери руку, — говорит она тихо.
— Нет, — отвечаю я так же и для убедительности ещё и башкой отрицательно качаю.
— Ден.
О, как она произнесла моё имя. Как будто молитву. Или проклятие. Я не понял ещё. Но оба варианта меня устраивают.
— Я сказала: «ты меня не касаешься», — напоминаю я. — Помнишь?
— Помню, — она сглатывает, и я слежу за движением её горла. — Но тут какое дело, Лёля. — Я чуть наклоняюсь вперёд, и теперь могу даже услышать как бьётся сердце у этой хорошей девочки. — Я не обещал, что буду слушаться.
— Ты… — она пытается отстраниться, но я сжимаю её ножку чуть сильнее, и она шипит. — Ты обещал.
— Я сказал: «к третьему условию мы ещё вернёмся». Ты не слушала?
— Я слушала, — цедит она сквозь зубы, и вот эта Лёля мне нравится больше всех остальных.
Злая. С огнём в глазах. С зубами. Кусайся малышка. Я люблю строптивых. Другие не выживают в моей мире.
— Тогда почему удивляешься? — усмехаюсь я, и губа снова кровит, но мне плевать.
— Потому что ты урод, — шипит она.
— Урод, — соглашаюсь я. — Но ты всё равно стоишь между моих ног. И не уходишь.
Вот тут она краснеет. По-настоящему. От шеи до кончиков ушей, и я вижу, как у неё сжимаются пальцы на тампоне.
— Потому что ты ранен, — выдавливает она. — И потому что я врач.
— Ты — студентка, — поправляю я. — И ты стоишь, потому что тебе интересно.
— Мне не интересно! — она повышает голос, и вот это уже лучше.
Пусть кричит. Пусть злится. Лучше, чем этот её ледяной тон.
— Врёшь, — говорю я и отпускаю её ногу так резко, что она отшатывается, и я вижу, как у неё руки трясутся.
— Ты… — она делает вдох. — Ты сказал, что не будешь меня трогать.
— Я сказал, что не буду тебя трахать. Сегодня. — Я откидываюсь на стену и смотрю на неё снизу вверх. — Разницу чувствуешь?
Она молчит. Стоит, сжимая тампон, и смотрит на меня так, будто я сейчас встану и сделаю что-то страшное.
А я не встаю. Потому что если встану, точно сделаю. И тогда всё пойдёт по пизде.
— Лёля, — зову я тихо. — Иди сюда. Доделай свою работу.
— Нет, — она качает головой.
— Иди сюда, — повторяю я. — Или я встану и подойду сам. И поверь, сбежать у тебя не выйдет.
Она смотрит на меня ещё секунд десять. А потом — делает шаг вперёд.
Медленно. Через силу. Но делает. И снова встаёт между моих колен.
— Умница, — говорю я, а она вздрагивает.
— Заткнись, — шипит она и снова прикладывает тампон к брови. — И не говори так.
— Как?
— Вот так. Как будто… — она замолкает, обрывая себя.
— Как будто что? — подначиваю я.
— Как будто я твоя, — выдыхает она, и вот тут у меня в груди что-то переворачивается.
Я снова смотрю на неё — на её курносый нос, на губы, которые она закусывает, на руки, которые работают быстро, профессионально, несмотря на то, что она дрожит, — и думаю:
А ты и есть моя, малышка. Просто ещё не знаешь. Но вслух не говорю. Рано.
— Бровь зашивать будешь? — спрашиваю я.
— Да, — она кивает. — Три шва. Будет больно.
