— У Таймановых не болит, — повторяю я.
— У Таймановых, — она поднимает на меня глаза, и в них мель кает что-то новое, — всё болит. Просто вы не умеете об этом говорить.
И теперь приходит моя очередь замолкать. Но в груди, вместо привычной злости, поднимает голову тот самый мелкий пацан, которого я когда-то похоронил и запретил её даже голову свою высовывать из подвала со всеми моими демонами.
____________________
А мальчик-то у нас с демонами! Ну что? Будем его лечить?
А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Майи Рид
« Мрак #Одиночество »
👆 ТЫК СЮДА 👆
Глава 8
Она справилась. В какой-то момент, эта девчонка, которая выглядит будто у неё перепутали дату рождения в паспорте и добавили годков, взяла себя в руки и зашли эту грёбаную бровь, что до сих пор пульсирует.
А потом она осмелела настолько, что решила залезть в те дебри, где ей совершенно точно не место.
— Почему ты не лечил руку? — спрашиваю она, накладывая последний шов.
— Какую? — смотрю на неё внимательно, потому что мне не нужна жалость.
— Правую. — Она киваю на кисть, которая лежит на колене. — Ты её держишь неправильно. И не бил ей сегодня. Только левой. Перелом был?
— Ты выходила отсюда? — спрашиваю я жестко и не понимаю, что меня больше злит: то что она нарушила моё правило, или то, что мы оба сегодня ходим по краю.
— Я не ты, — огрызается эта малышка и заглядывает мне в глаза, накладывая пластырь на бровь. — Я правила не нарушаю.
Мозг не сразу может переварить информацию, потому что её близость всё же неправильно действует на меня, но когда мне доходит, я скалюсь.
— Так откуда знаешь, что не бил? — задаю вопрос, хотя уже знаю ответ.
Кто-то из тех, кто дрался сегодня слишком много треплется.
— Я врач, — отвечает она с вызовом. — Ну, почти. Так был перелом?
— Был, — киваю я.
— Почему не лечил?
— Хорошая девочка, решила стать ещё и хорошим врачом? — задаю встречный вопрос, а вот Лёля что-то замечает у меня во взгляде и слишком быстро отходит.
Правильно, малышка. Лучше бойся. Целее будешь. Пока.
— Но если ты уже спросила, я отвечу, — хмыкаю, замечая её реакцию, которую она так и не может скрыть. — Потому что если ты покажешь слабость — тебя сожрут. А я не собирался быть сожранным.
Она смотрит на меня своими огромными глазищами, в которых хочется утонуть, или сделать так, чтобы больше не смела так смотреть, и я вижу в них неверие и страх.
— Ты идиот, — говорю она тихо.
— Ага, — соглашаюсь. — Но живой идиот.
— Тебе нужен рентген. И на руку тоже. Может быть неправильное сращение… — начинает говорить она слишком быстро и это задевает не то, что нужно.
Слишком резко поднимаюсь и делаю всего шаг к ней, но Лёля отступает от меня быстрее, чем я смог бы сейчас сориентироваться. Руки сжимает в кулачки. Такая маленькая, смешная и до трясучки, смелая. Бесит!
— Лёля, не стоит лечить меня внутри, — произношу намеренно тихо и вкрадчиво, делая ещё небольшой шаг к ней. — Занимайся только тем, что снаружи. Тебе не понравится то, что у меня под кожей.
— Ты совсем ненормальный, — выдыхает она совсем тихо.
— Ага, — он останавливается в шаге от меня. — Но ты это уже и так поняла. Неделю назад. Правда же?
Мы стоим и смотрим друг на друга. Я — снизу вверх, он — сверху вниз. И я чувствую, как у меня снова начинает колотиться сердце от её близости, её этого запаха, от её глаз.
— Собирайся, — говорю её. — Отвезу тебя домой.
— Я сама, — автоматически отвечает эта дура.
— Ты дура? — спрашиваю я, и специально грублю. — В час ночи, в промзоне, ты одна никуда не поедешь.
— Почему ты решаешь за меня? — вырывается у неё.
Прямо храбрый кролик. Глупый, маленький и такой…
Так, Дерзкий, приди в себя. Тебе точно по башке слишком сильно досталось!
— Потому что могу, — просто отвечаю ей. — И потому что ты моя ответственность. Полгода я за тебя отвечаю. Понятно?
— Не понятно, — качает головой упрямо. — Ты сам только что сказал, что я не твоя.
— Я сказал, что ты ещё не моя, — поправляю я и снова наслаждаюсь тем, как она сглатывает и нервно закусывает губки. — Но ты под моей защитой. И если с тобой что-то случится — это моя проблема. А я проблем не люблю. Так что собирайся, Лёля. У тебя пять минут.
Бросаю её небрежно и выхожу из раздевалки. И только в тёмном, уже почти пустом коридоре понимаю, что и моё сердце лупит в рёбра так, что дышать тяжело.
Выхожу на парковку и засекаю время, как конченный маньяк. Лёля выходит через три минуты. Уже не пытается сесть назад, что только добавляет адреналина в кровь.
Но пока мы едем, она сидит молча, как мышка. И даже дышит через раз. Чем только сильнее бесит.
Лучше бы говорила, чем молчит сейчас. Ненавижу такую тишину, которая заставляет думать. А сейчас я не готов думать не над чем. Особенно над тем, почему хочу наклонится на ближайшем светофоре и вдохнуть запах её волос, собранных в этой бесящий пучок.
Но на сегодня хватит. Будет неинтересно загнать её в угол и сразу же сломать. Никакого кайфа.
Но когда до её дома остаётся всего два поворота, я замечаю, как она бросает на меня один взгляд, потом второй. По разгорячённой коже проходит электрический разряд.
Я жду, что она сейчас откроет рот и скажет мне что-то, но Лёля молчит.
Заезжаем в её двор и я медленно останавливаюсь. Поворачиваю в её сторону голову и натыкаюсь на внимательный взгляд. Она будто сканирует меня и хочет пробраться под кожу.
— Приехали, доктор, — говорю я хриплым голосом.
Лёля вздрагивает так, будто я решил наорать на неё. Она уже готова открыть рот, чтобы мне что-то сказать, как на панеле загорается мой мобильный и вплывает входящее сообщение с фоткой одной из тех, кого я люблю трахнуть после хорошего боя. И на этой фотке видно, что сучка уже готова, лежит на темных простынях, с разведёнными ногами и зачетными сиськами.
Но мне, только спустя секунду доходит, что это сообщение вижу не только я, но и Лёля, которая, кажется, даже дышать перестаёт, смотря на мобильный.
Она резко отворачивается и быстро открыв дверь, выскакивает на улицу, как ужаленная.
— До пятницы, Лёля, — кричу ей, но она даже не оборачивается.
А её ровная спина сейчас бесит до невозможности!
Сука. Ну и какого хера? Что не так, Дерзкий? Почему вместо того, чтобы получать удовольствие от каждого дня жизни и проживать его в моём любимом ритме, тебя начинает раздражать фотка голой тёлки?
Вопрос, на который я точно не собираюсь отвечать!
__________________
Ох, какой у нас мальчик! А сколько противоречий! А ещё говорят, что у девочек много тараканов, да?)
Или здесь что-то посерьёзнее будет?) Ждёте продолжение?
Ну а пока приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлианны Шиллер
«Хищник #Одержимость»
👆 ТЫК СЮДА 👆
Глава 9
Я прихожу домой в третьем часу злой и совершенно точно не в том состоянии, в котором всегда возвращаюсь после очередного боя. Квартира встречает меня тишиной.
Той самой, к которой я привык. Которую ненавижу. Которая въелась в стены так же глубоко, как запах маминых духов — уже не существующий, но всё ещё живущий где-то на грани памяти и фантазии.
Бросаю ключи на стол и иду в старую комнату родителей. Я забрал эту квартиру себе, когда мне стукнуло двадцать. Олег сказал: «На кой тебе этот склеп?» Я послал его нахер.
Он и отвалил.
Я не тронул тут ничего. Те же обои. Бежевые, с мелким цветочным узором, который мама выбирала три недели, как рассказывал брат. Тот же шкаф, да и кровать та же, хотя матрас я поменял, потому что старый сгнил.
И пианино. Оно стоит у окна. Чёрное. Старое. С царапинами на крышке и облупившимся лаком.
Я подхожу. Провожу пальцами по клавишам, слегка касаясь, но не нажимая, просто касаюсь. Холодные. Пыльные. И больше не звучат.
И снова проваливаюсь в своё персональный ад. Кто-то может сказать, что это жизнь или судьба. Для меня ад — это воспоминания.
Мама играла каждый вечер. Шопена. Баха. Бетховена. Я сидел под пианино, обнимал колени и слушал. Олег сидел за столом, делал уроки, а ноты лились, как вода, и мне казалось, что пока она играет — ничего плохого случиться не может.
Наивный, тупой пацан, который слишком быстро понял, чем заканчиваются ванильные мечты.
Я не помню её лица. Совсем. Сколько ни пытаюсь вспомнить, но вижу только размытое пятно. Помню русые волосы, карие глаза, которые всегда смотрели с нежностью, запах, но не лицо.
Зато помню каждую мелодию. Каждую ноту. Каждую её паузу.
Как она вечерами играла ноктюрн перед сном. Медленно и мягко. Как батя заходил всегда и целовал её в шею. Я засыпал под этот звук, и мне снились сны, в которых не было страха.
А потом она умерла. И пианино замолчало.
Отец, стоя у свежей могилы мамы стоял под дождём и выдал тогда одну фразу: «Таймановы не плачут». Мы с братом кивнули, и если я не сразу понял, что это означает, то Олег понял. И больше не плакал. Скулил, ломался, но не ныл.
Я отворачиваюсь от пианино и иду в ванную. Включаю ледяную воду и сую под неё правую кисть. Боль взрывается, и я шиплю сквозь зубы.
У Таймановых не болит.
Пиздёж. Болит. Ещё как болит. Просто никто из нас никому этого не скажет.
Прикрываю глаза, пытаюсь расслабиться, а перед ними всплывает Лёля. С его вздёрнутым носиком, искусанными губами, огромными глазами… А потом её лицо, когда она увидела эту дуру, которая прислала мне свою фотку.
Брезгливость? Вполне себе.
И я, сука, не поехал к этой тёлке. Только удалил эту фотку, которая ещё месяц назад бы вставила так, что я бы сразу поехал трахать её. А сегодня…
Вибрация мобилы в кармане вырывает меня из дурных мыслей. Достаю его и смотрю на имя брата. Медлю всего пару секунд и беру трубку.
— Ты живой? — первый вопрос.
— Живой, — отвечаю я, глядя, как вода уже почти прозрачная.
— Как башка?
— Нормально.
— Ден, — голос у него жёстче. — Не пизди мне. Я видел, как Тахир въехал тебе в висок.
— Сказал же — нормально, — огрызаюсь я.
Олег молчит секунду. Потом говорит:
— Твоя докторша сегодня половину зала на уши поставила.
Я замираю от его слов.
— Что? — уточняю я слишком резко.
— Ты слышал. — В голосе у Олега появляется усмешка. — Слишком правильная для нашего ада, Ден. Половина бойцов её сегодня мысленно трахнула. Вторая половина — облизала. И если ты этого добивался, то можно было сразу призом выставить. Эффектнее бы вышло. Бабок бы больше заработали.
У меня в груди что-то взрывается от слов брата. Мозг затапливает яростью, которая срывается и несётся по телу бешеным потоком.
