— Окно три вечернее, — говорит Тимка от стены.
— А я подумал, «около трёх ватт».
Тимка открывает рот, чтобы возразить, и закрывает.
— Пиши словом, — говорю я.
— Это же длиннее.
— Это на четыре буквы длиннее и на одну ночь дешевле.
Он исправляет. На пятой странице Кирьянов спотыкается ещё раз — на слове «повторитель», которое Тимка сократил до «повт.», а Кирьянов, будучи человеком новым, повторителя вообще не видел и не знает, что это.
— Значит, будет схема, — говорит Тимка обречённо. — Нарисую, где он стоит и зачем.
— Не рисуй, где стоит, — говорит Литвинов. — Место мы меняем. Рисуй, зачем.
Толстые тетради и рулоны лент ложатся в отдельный ящик, и на нём Синицын, уже по всем правилам, пишет «к уничтожению» и добавляет свою подпись и дату, потому что без его подписи это будет не уничтожение, а пропажа.
Жечь мы их пока не жжём. Пока маленькая тетрадь не проверена трижды, толстые остаются на месте: сгоревшее не восстановишь, а недописанное — можно.
Вечером Тимка находит меня у капонира. Он мнётся.
— Товарищ старший лейтенант. Можно спросить дурацкое?
— Валяй.
— А если она будет, эта тетрадь... — Он крутит её в руках. — Ну, вот меня, допустим, спишут. По глазам. И им же тогда не нужен буду я. У них будет тетрадь.
Вот оно что.
Я сажусь на ящик, потому что колено, и потому что сидя такие разговоры получаются лучше.
— Тимка. Открой её. Найди мне в ней место, где написано, как отличить настоящую передачу от помехи по тону.
Он листает. Потом говорит:
— Такого нет.
— Почему?
— Потому что это... это не напишешь. Это слышишь.
— Вот и ответ. В тетради лежат условия: где, когда, что считали ответом. А слышишь ты. И объясняешь, как слышать, тоже ты, и вот это уже никакая бумага не унесёт, это только из человека в человека.
Он молчит.
— И если тебя спишут, — добавляю я, — а я надеюсь, что не спишут, ты будешь сидеть на земле и учить троих таких, как Кирьянов. И толку от тебя будет втрое больше, чем от одного тебя в воздухе. Мне эта арифметика не нравится, но она верная.
Тимка кивает и уходит, и тетрадь он несёт уже не как улику против себя.
Причал у нас не причал, а два деревянных пирса и обвалившийся каменный мол, и от аэродрома до него семь километров по дороге, из которых километра полтора идут открытым местом.
Федя берёт эти семь километров себе, потому что руками он сейчас всё равно не работник, а ногами — вполне.
В первый раз еду с ним на подводе: после осмотра Лида запретила мне длинные переходы. Дальше Федя ходит сам.
Выезжаем с рассветом, вчетвером: Федя, я, местный хуторянин Юхан со своей подводой и сыном, и Петрович — возчик из БАО, седой, жилистый, с вечной самокруткой, которую он не курит, а держит в зубах.
Юхан по-русски говорит медленно, подбирая слова, зато показывает руками так, что перевода не требуется.
— Тут, — говорит он на первом повороте, — тут телега и телега не разойдутся. Тут одна стоит, одна идёт.
— Насколько узко? — Федя меряет шагами. — Восемь шагов.
— Восемь шагов, и канава, — соглашается Юхан. — В канаву колесо — всё, стоим.
— Значит, на этом месте будет человек, — говорит Федя. — Один. С флажком или просто с рукой. Придержал — пустил.
— Хорошо.
Дальше дорога выходит из-под деревьев, и открывается то, что мне сразу не нравится: ровный луг, поворот и за поворотом вид на воду.
— Вот здесь плохо, — говорю я.
— Почему? — спрашивает Федя.
— А ты встань и посмотри вверх.
Он встаёт и смотрит вверх. И вниз, в сторону моря. И начинает понимать.
— Отсюда видно причал, — говорит он. — Значит, люди дойдут сюда и остановятся. Они будут смотреть, есть ли пароход.
— Именно. И собьются в кучу на открытом месте.
— А если...
— Никаких «если». Люди всегда останавливаются там, откуда впервые видно цель. Это не трусость и не глупость, это устройство головы.
Мы проверяем это в тот же день, и проверка выходит неприятно наглядной.
Федя берёт пробную группу — двенадцать человек из БАО, которым сказано только «пройти маршрут», — и пустую подводу. Мы с Петровичем едем сзади и смотрим.
На узком повороте всё получается: один придерживает, телега проходит, люди идут гуськом.
А на открытом лугу происходит ровно то, что мы говорили: первый человек, выйдя из-под деревьев, видит воду и пирс, останавливается и оборачивается на остальных. Через тридцать секунд вся группа стоит кучей в восемь метров шириной, курит, переговаривается и разглядывает горизонт. Подвода стоит рядом.
Федя смотрит на часы.
— Две минуты стоим, — говорит он. — Две минуты двадцать. Товарищ старший лейтенант, они же так и будут стоять, пока кто-нибудь не крикнет.
— Крикни.
Он кричит. Группа идёт дальше.
— И что, — говорит Федя, когда они уходят, — при каждой партии я тут буду стоять и кричать?
— Можешь стоять. Можешь придумать так, чтобы кричать не надо было.
Он ходит по лугу минут десять — туда, сюда, приседает, смотрит вдоль. Потом говорит:
— А если ждать не здесь?
— Где?
— Вон там, — он показывает на ольшаник шагах в сорока в сторону, за каменной оградой старого поля. — Оттуда воды не видно. Вообще ничего не видно. Мы сажаем людей туда и говорим: сидите, вас позовут. И ставим человека вперёд, на край, вот сюда. Он видит дорогу до самого пирса и видит, что там делается. Он один стоит на открытом, не двенадцать.
— И как он позовёт?
— Ногами, — говорит Федя. — Сорок шагов. Он не орёт, он приходит и говорит: следующая десятка.
Юхан слушает и кивает.
— Хорошо место, — говорит он. — Там сухо. И ветра нет.
Мы пробуем ещё раз, уже с ольшаником, и на этот раз всё выходит иначе: группа доходит до развилки, проводник заводит их за ограду, они садятся; проводник уходит вперёд; через четыре минуты возвращается и уводит шестерых.
Шестеро идут по открытому месту, растянувшись, и это уже совсем другая картинка сверху. Это не «скопление людей». Это шесть отдельных точек, идущих по дороге, каких на любом острове десятки.
— Записывай, — говорю я Феде. — Сколько человек в партии, сколько между партиями.
— Шесть. И... три минуты?
— Почему три?
— Чтобы предыдущие успели уйти с открытого.
— Проверь.
Он проверяет и получает четыре с половиной.
Дальше вылезает вторая вещь, о которой я, к своему стыду, подумал не первым.
К полудню пробная группа возвращается, и один из бойцов, мосластый малый по фамилии Дорош, говорит Феде с обидой:
— Слышь, а долго так ждать? Мы там сидим в кустах, а на пирсе, между прочим, кухня стоит. Оттуда пахнет.
Мы с Федей переглядываемся.
— Пахнет? — переспрашивает он.
— Ну а как же, — говорит Дорош. — Повара с утра там.
Федя открывает рот. Закрывает. Потом говорит совершенно бесцветным голосом:
— Товарищ старший лейтенант, они пойдут на запах. Все. И будут стоять у кухни на самом открытом месте, какое только есть на этом острове.
— Пойдут, — соглашаюсь я. — И никакой проводник их не удержит, потому что человек, который двенадцать часов не ел, слушается не проводника.
Решение находится за десять минут и стоит одного разговора с Шевчуком, который сначала возмущается, потом задумывается, а потом говорит фразу, за которую я его люблю:
— Так мне же наоборот удобнее. У пирса меня ветром продувает, а в кустах тихо.
Кухню — вернее, один котёл и бак с кипятком — переносят к ольшанику. Туда же приносят воду. И теперь конструкция замыкается: люди приходят в укрытие, там их кормят, там они ждут, и никому не нужно идти к воде раньше времени.
К вечеру Федя проводит третью пробу — с двумя подводами, с ранеными, которых изображают выздоравливающие, с полной цепочкой.
И вот тут он впервые за день ошибается, и ошибается красиво.
Он ставит проводником человека, который до этого весь день ходил с нами и знает маршрут, — и забывает, что этот человек должен уйти вперёд и не вернуться, потому что его партия доходит до пирса, а там его берут в работу грузить.
Через двенадцать минут в ольшанике сидят восемнадцать человек и никто за ними не приходит.
— Сломалось, — говорит Федя, когда мы это обнаруживаем. — Товарищ старший лейтенант, у меня вся цепь развалилась из-за одного человека.
— Из-за какого?
— Из-за того, кто ушёл и не вернулся.
— Значит, что нужно?
Он думает. Ему трудно думать, потому что он злится на себя, а злость — плохой советчик.
— Нужно, чтобы проводник не доходил до пирса, — говорит он наконец. — Пусть доводит до предпоследнего места. Вот до того камня. А оттуда до пирса ведёт уже другой, который всё время там.
— И сколько тогда проводников?
— Двое на участок. Один — от укрытия до камня, второй — от камня до пирса. И первый всё время ходит туда-сюда, как... — он ищет слово, — как челнок.
— Как челнок, — соглашаюсь я. — Запиши это слово, оно понятное.
Он записывает левой рукой, коряво, но записывает.
Уже в сумерках мы доходим до самого пирса. Море шумит негромко, между досками плещет чёрная вода, и пахнет водорослями и мазутом.
Федя доходит до края пирса, останавливается в двух шагах от него и дальше не идёт.
Я стою рядом и молчу.
