Читать «Командир бомбардировщика - 6» — Сергей Сорокин онлайн
Страница 7 из 11
Зубенко кладёт ладонь на каждый ящик и говорит — коротко, по делу. Вот эти — патроны, годятся всем, идут рейсом. Вот эти — осветительные, тяжёлые, на материке есть свои, и вообще их возить через море из-за трёх штук нет смысла; часть подвешиваем сегодня, остальное на уничтожение. Вот это — авиабомбы старой серии, под наши подвески подходят, но на материке этих подвесок нет; значит, либо тратим сегодня, либо уничтожаем.
— Сколько подвесим сегодня? — спрашиваю я.
— На четыре машины — вот это, вот это и вот это, — Зубенко считает, шевеля губами. — Больше не возьмёте, вам ещё до цели дойти.
— Хорошо. Прохоров, пиши: израсходование по плану вылета.
— Пишу.
Через двадцать минут у меня на бумажке складывается почти красивая цифра.
— Прохоров, а вот это что? — я показываю на длинный штабель под отдельным брезентом.
— Упаковочный комплект, — говорит Прохоров. — Ящики с укупоркой, прокладки.
— Вес?
— Полторы тонны с лишним.
Полторы тонны. Это девять носилок. Или девятнадцать человек, если сидя.
— Списываем, — говорю я. — Всё. Ремизову.
Зубенко удерживает брезент, который Прохоров уже собрался набросить на списанный штабель.
— Нет.
— Что нет?
— Не всё, — говорит он и щурится на меня своим левым глазом ещё сильнее. — Товарищ старший лейтенант, вы сейчас вместе с укупоркой спишете мне взрыватели.
— Где там взрыватели?
— Вот здесь, — он сдвигает брезент. Под ним — маленькие ящички, аккуратные, совсем не похожие на всё остальное, уложенные в общий штабель просто потому, что кто-то когда-то так поставил. — Это идёт отдельной укладкой, а лежит в общей куче. Их вес — сорок килограммов на всё. А без них ваши материковые бомбы — просто чугун.
Прохоров придвигается, заглядывает под брезент и тут же зачёркивает начатую строку.
— Отдельной строкой проведу. Сорок, говоришь?
Зубенко поворачивает к нему клеймо. Я стою и смотрю на эти ящички.
В моей красивой цифре только что появилась дыра, и дыра появилась ровно там, где я, торопясь, махнул рукой на целый штабель. Если бы Зубенко сейчас промолчал — а он мог промолчать, потому что я старше по званию и потому что времени осталось восемь минут, — то через неделю на материке кто-то другой, ничего не зная про этот дождь и эти тридцать минут, снял бы бомбы с подвесок и пошёл искать взрыватели по всему фронту.
— Зубенко.
— Я.
— Спасибо.
— Да чего там, — говорит он и отворачивается, потому что не знает, что делать с благодарностью.
Мы перекладываем ящички отдельно, помечаем мелом и вычёркиваем сорок килограммов из списанного. Я пересчитываю освобождённый вес: получается не так красиво, как минуту назад, но зато это цифра, за которую я готов расписаться.
— Итого, — говорю я Сазонову, кладя ему на стол лист. — Наряд реально весит не четырнадцать тонн, а двенадцать восемьсот, вот пересчёт по взвешенным. Из него на уничтожение по акту уходит две тонны сто: вот перечень, вот подписи оружейника и кладовщика, вот основание — непригодность к применению на материковой матчасти. Расходуем сегодня — четыреста килограммов. Остаётся к погрузке десять тонн триста.
Сазонов читает. Читает внимательно, дважды, ведя пальцем.
— Три с лишним тонны, — говорит он.
— Три тонны семьсот дополнительно к прежнему свободному весу. По полной осадке остаётся проверить людей, крепления и проходы.
— И вы мне даёте бумагу, что я их не потерял, а списал.
— Даю. Ремизов подпишет уничтожение сегодня же.
Сазонов откидывается на ящике, и я вижу, как у него на секунду расслабляются плечи. Это не благодарность. Это то, чего он хотел четверо суток: чтобы с него сняли не работу, а ответственность за то, чего он всё равно не мог сделать.
— Сколько носилок влезет в три семьсот? — спрашивает он.
— Девятнадцать лежачих с сопровождением. Или девятнадцать лежачих и восемь сидячих, если брать по весу.
— Восемь сидячих я вам не дам, у меня проход.
— Значит, девятнадцать.
— Тринадцать, — говорит Сазонов. — Остальное — на крепление и на то, чтобы мои люди могли пройти к помпам. Я вам не трюм сдаю, я судно веду.
— Тринадцать, — соглашаюсь я.
Мы смотрим друг на друга через стол из двух ящиков.
— Иванов, — говорит он. — Вы понимаете, что мы с вами сейчас полчаса потратили на то, чтобы освободить места тринадцати людям?
— Понимаю.
— И что за эти полчаса мы не погрузили ни одного.
— Тоже понимаю.
— Ну хоть так, — говорит Сазонов и тянет к себе следующую бумагу. — Идите. И скажите своей военфельдшеру, что я не сволочь.
— Она сама поймёт.
— Не поймёт, — говорит он. — Но вы скажите.
Телефонограмма приходит в четверть третьего, когда первые носилки уже поднесли к трапу.
Приносит её посыльный из штаба острова — мальчишка лет восемнадцати, промокший насквозь, с бумажкой в кармане, завёрнутой в клеёнку. Сазонов читает, и я вижу по его лицу, что всё, что мы сделали за утро, только что стало вдвое меньше.
— Баржа не придёт, — говорит он.
— Совсем?
— Буксир повредил винт на камнях у Сырве. Баржа стоит там же. Обещают завтра к вечеру, если снимут.
Завтра к вечеру. Мы оба знаем, чего стоит это «если».
— Что было на барже? — спрашиваю я.
— Сто двадцать человек и имущество связи.
Сто двадцать человек.
Они сейчас стоят внизу, под дождём, и ещё не знают.
— Хорошо, — говорю я. — Что у вас остаётся на сегодня?
— Тральщик — этот. Мотобот — придёт в шесть, возьмёт двадцать, не больше. И всё.
И тут же, не дав нам додумать, в пакгауз входит старший лейтенант, которого я до сих пор не видел.
Он высокий, худой, в новой шинели и с планшетом, и в руках у него — список. Уже по тому, как он держит этот список, я понимаю, что сейчас будет.
— Егоршин, рота связи островного узла, — представляется он. — Мне сказали, у вас освободился вес.
Вот так быстро. Ещё чернила не высохли.
— Освободился, — говорю я.
— У меня сорок человек. Из них двенадцать — линейные надсмотрщики и четверо — телеграфисты класса. — Он говорит быстро, чётко, заученно; видно, что эту фразу он произносит сегодня не в первый раз. — Их нельзя оставлять. Это не мои слова, это указание штаба.
Первое, что во мне поднимается, — очень простое и очень подлое: этот человек пришёл забрать место у моего раненого.
Я даю этому чувству подняться, посмотреть на себя и уйти обратно. У меня в прошлой жизни на такие движения уходили сутки и испорченные отношения; сейчас, слава богу, уходит секунд пять.
Потому что он прав. Телеграфист класса — это не абстракция. Это человек, которого учат два года и которого на материке будет не хватать ровно так же, как мне не хватает мотористов.
— Товарищ старший лейтенант, — говорю я. — Ваши сорок человек ходячие?
Егоршин моргает.
— Все, кроме одного. У одного нога.
— Тогда садитесь, — говорю я и подвигаю ему третий ящик. — Мы вас никуда не вычёркиваем. Мы будем делить не места, а способы.
Он садится недоверчиво, как садится человек, готовившийся к драке.
Дальше я зову Лиду и боцмана, и следующие сорок минут мы вчетвером занимаемся тем, что в моей прошлой жизни назвали бы распределением потоков, а здесь называется «кто чем поедет».
Лида приносит сводный список гавани — к её аэродромным прибавили раненых других частей — и раскладывает на ящике.
— Смотрите, — говорит она. — Тут не так, что «раненые — на судно». Тут по-разному. Вот эти четверо — грудь и живот. Их нельзя трясти и нельзя на высоту: у одного воздух в плевральной. Их только водой и только в тепле. Вот эти девять — конечности, они переносят всё, их хоть чем. А вот эти двое — черепные. Им лучше самолётом, потому что быстро, и хуже самолётом, потому что рвота и перепад. Я бы отправила водой, если вода — сегодня.
— Вода — сегодня.
— Тогда водой.
Боцман Гнатюк — коренастый, с изуродованным ухом и очень спокойный человек лет сорока — слушает и потом говорит:
— Тринадцать лежачих я приму. Но не в кучу. Вдоль борта по правому — шесть, по левому — пять, два в кормовом закутке. Больше не закреплю. А не закреплю — значит, на первой же волне они поедут.
— Качать будет?
— Три балла к ночи, — говорит Гнатюк. — Для вас — ничего. Для человека с животом — много.
— Сопровождающие?
— Двое пройдут. Троих не поставлю: они мне проход перекроют, а у меня в проходе — единственный выход наверх.
Егоршин слушает всё это молча. Я вижу, как у него меняется лицо: он пришёл требовать и попал в разговор, где никто ни с кем не торгуется, а все считают.
— Теперь вы, — говорю я ему. — Из штаба подтвердили сегодняшний ПС-84 к четырём: привезёт боеприпасы, обратно берёт людей. Двадцать одно место. Ваши ходячие туда войдут.
— Двадцать одно, а у меня сорок.
— Значит, двадцать сегодня, включая старшего, и двадцать завтра первым же бортом. Список на завтра составите сами, но не по фамилиям начальства, а по специальности: надсмотрщики и телеграфисты — сегодня.
— А если завтра борта не будет?
— Тогда будем добиваться для них следующего рейса мотобота или тральщика послезавтра, и они будут стоять в очереди раньше моих людей, потому что мои уже уедут. — Я разворачиваю к нему лист. — Вот. Пишу при вас.
Егоршин смотрит на строчку с его фамилией.
— И ещё одно, — говорю я. — В вашей двадцатке пойдёт человек, который отвечает за перекличку. Не «старший группы для порядка», а человек со списком, который на поле их считает, в самолёте считает и на материке сдаёт по фамилиям. Кто?
— Старшина Дробот.
— Он грамотный?
— Он мне ротную ведомость ведёт третий год.
— Тогда Дробот.
Егоршин уходит через десять минут, и на выходе оборачивается.
— Я думал, будет хуже, — говорит он.
— Подождите до вечера, — отвечаю я. — Может, ещё и будет.