Хуже начинается не вечером, а через полчаса.
Когда мы разделили потоки, кто-то из связистов сбегал вниз и рассказал своим. А те рассказали соседям. А соседи — тем, кто стоял под стеной пакгауза с ночи.
И по берегу пошло: «связистов снимают с судна».
Потом, естественно: «нас снимают с судна».
Я это чувствую даже не ушами, а спиной: гул внизу меняет тон. Так меняется звук мотора, когда что-то пошло не туда, — ещё ничего не случилось, а ты уже знаешь.
— Тимка! — кричу я. — Савченко!
Тимка возникает из-за угла пакгауза — мокрый, в сползшей пилотке, с планшетом под мышкой.
— Здесь.
— Где установка?
— На полуторке, — говорит Савченко из-за его плеча. — Питание от аккумулятора, я вывел. Только, товарищ старший лейтенант, она в дождь сипит.
— Пусть сипит. Тимка, лезь на кузов.
— Что говорить?
Вот это правильный вопрос, и то, что он задал его первым, стоит трёх лет обучения.
— Только то, что проверено, — говорю я. — Никаких «всех вывезут». Никаких «спокойно, товарищи». Говоришь, какая группа сейчас грузится и где забирают следующую. Всё.
— А если спросят про баржу?
— Скажешь, что баржа задерживается, срок уточняется. Не ври и не утешай.
Тимка кивает и лезет на кузов.
Установка действительно сипит. В мокром воздухе её голос рвётся и гудит, но слова разобрать можно, и первое, что он говорит, — самое скучное на свете:
— Внимание. Сейчас на судно идут носилки из пакгауза. Группа связи, двадцать человек, старший Дробот, собирается у дороги к аэродрому: за вами придёт грузовик к самолёту. Остальным оставаться на местах, следующий сбор объявим отсюда же.
Гул не стихает, но меняется: из общего он становится местным. Люди начинают спрашивать друг друга, а не кричать в пространство.
А через десять минут ко мне приходят те, кто спросил и не получил ответа.
Их четверо. Впереди — немолодой, лет сорока пяти, в промасленном ватнике, с руками, которые сразу выдают его лучше любого документа: это руки человека, который тридцать лет что-то крутил. За ним — трое помоложе.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит он. — Мы с аэродромной команды. Строительная. Нас вычеркнули?
— Нет.
— А связистов на судно посадили.
— Не посадили, — говорю я. — Связисты пошли на самолёт. На судно сегодня пошли раненые.
— Так самолёт-то тоже отсюда, — говорит он. — Выходит, они завтра будут на материке, а мы будем тут стоять.
Он говорит спокойно. Именно поэтому опасно: если бы он орал, я бы имел дело с одним человеком, а он не орёт, он спрашивает по существу, и за его спиной стоит триста человек, которые сформулировать не умеют, а чувствуют то же самое.
Я разворачиваю к нему лист.
— Читать умеете?
— Умею.
— Смотрите. Вот сегодняшний тральщик. Тринадцать носилок, вот перечень. Вот ваша строка: строительная команда, двадцать два человека, мотобот в восемнадцать — шесть человек, дальше вторым рейсом. Вот фамилия старшего от вас: Дегтярёв.
— Дегтярёв — это я.
— Тем лучше. Вот тут написано, где вас забирают: от левого угла пакгауза. Вот тут — кто вас принимает у трапа: боцман Гнатюк.
Дегтярёв читает. Читает медленно и подозрительно, как читают люди, которых уже обманывали бумагой.
— А почему связисты все двадцать, а нас шесть?
— Потому что на самолёт подтверждена группа связи, а мотобот делится между ранеными, сопровождающими и вашей командой. Это разные места и разные условия посадки.
— То есть им повезло с транспортом.
— Им повезло с транспортом, — говорю я. — Да. Именно так, без всякой хитрости. Завтра может повезти вам, потому что послезавтра тральщик вернётся, и тогда обе оставшиеся группы распределим по подтверждённым местам, сохраняя записанную очередь.
— А если не вернётся?
Вот это правильный вопрос, и на него нельзя ответить бодро.
— Если не вернётся, будет хуже, — говорю я. — Я вам не могу обещать судно, которого нет. Я вам могу обещать две вещи. Первая: вас никто не снимает с очереди, чтобы поставить кого-то другого, и, если снимет, это будет записано вот здесь, с фамилией, и вы это увидите. Вторая: вам будут говорить, где вы стоите. Не «ждите», а «до какого столба идти и кто там встретит».
— И всё?
— И всё, — говорю я. — Больше у меня ничего нет.
Дегтярёв стоит и смотрит на лист.
Я знаю, что сейчас решается. Он сейчас либо возьмёт бумагу как объяснение, либо развернётся и скажет своим, что начальство отговорилось; и второе будет справедливо ровно настолько же, насколько первое.
— Слышь, — говорит один из молодых у него за плечом. — А сундуки чьи на подводе стояли?
— Финчасти, — говорю я. — Пока не грузят. Подвода вон там, под откосом, сундук на ней. Если потребуют место — будем разбирать при вас.
Молодой не идёт смотреть. Но он и не отвечает.
Дегтярёв берёт край листа двумя пальцами, поворачивает его к свету и ещё раз перечитывает свою строку. Потом отпускает.
— Ладно, — говорит он. — Товарищ старший лейтенант, вам люди нужны?
— На что?
— На всё. Мои сидят четвёртые сутки. Люди, когда сидят, дуреют.
— Нужны, — говорю я. — Двоих — к весам, помогать. Двоих — с Хомутовым на медпункт, встречать партии. И вас самого — старшим по вашему углу: чтобы там не бегали к дороге каждый раз, когда мотор услышат.
— Сделаю.
Он уходит, и трое уходят за ним, и один из них — тот самый, молодой, — на ходу оборачивается и смотрит на меня ещё раз.
Я делаю себе пометку на полях: строительная команда, Дегтярёв, левый угол. И ещё одну, для памяти, без букв: человеку, который четвёртые сутки сидит под дождём, надо дать не утешение, а работу; это не доброта, это тот же самый расчёт, только по другой ведомости.
Я возвращаюсь к столу и понимаю, что у меня осталась несделанной самая неприятная часть дня.
Плешаков приходит на причал в четыре, с последним грузовиком, и я сразу вижу по нему, что он приехал не сдавать имущество.
Он подходит к столу, кладёт передо мной наш утренний лист и тычет пальцем в свою строчку.
— Вот, — говорит он. — Я — здесь. Ящики — здесь. А Николаенко и Гриценко — здесь, — палец уходит вниз, на завтрашний рейс.
Глава 5
— И что?
— И я не поеду.
Я откладываю карандаш.
У меня за спиной триста человек, сорванный график, судно, которое уходит в шесть, и один боцман, который считает крепление. Мне сейчас очень не хочется разбирать личные обиды.
— Плешаков. Объясни коротко.
— Коротко: ящики без этих двоих — это куча, — говорит он. — Я их паковал вместе с ними. Гриценко знает, где инструмент, Николаенко — где приборы. Если мы приедем без них, на материке всё вскроют и растащат за трое суток.
— Ты приедешь.
— Я приеду и буду стоять над этими ящиками один, — говорит Плешаков. — А их выгрузят на берег, потом перевезут, потом кто-нибудь скажет «отойди, не мешай», и всё.
— Значит, ты предлагаешь остаться и ждать их?
— Я предлагаю не разрывать.
Я уже открываю рот, чтобы сказать ему то, что говорят в таких случаях командиры: что очередь ждёт, что каждый считает своё дело главным, что если все начнут ставить условия, мы не отправим никого.
И тут к столу подходит Лида.
— Иванов, — говорит она. — У меня то же самое.
— Что «то же самое»?
Она кладёт рядом свой список.
— Тринадцать лежачих идут сегодня. Постоянных сопровождающих в трюме — двое, Гнатюк больше не берёт. А санитары, которые их довезут до причала, у меня стоят вот здесь. — Палец. — На завтрашнем рейсе. То есть носилки приедут на причал, их снимут с машины, и дальше их примет... кто?
— Двое сопровождающих.
— Двое на тринадцать носилок на трапе под дождём, — говорит Лида и сдвигает мой лист, освобождая место своему. — Вот этих двоих вы мне привязали к завтрашнему рейсу. Они сегодня донесут раненых до трапа и там останутся, а дальше что? Двое сопровождающих понесут одни носилки. Остальные будут лежать на мокрых досках, среди грузчиков. Один из моих тринадцати начнёт рвать — кто его повернёт? Бросать те носилки, которые уже несут?
Я смотрю на два листа.
Два разных человека. Две разные службы. Совершенно разные слова. И один и тот же дефект.
Я беру оба листа и кладу рядом.
Вот моя ошибка — и она сделана не сегодня утром, а вчера, когда мы с Литвиновым составляли предварительные списки. Мы считали людей по принадлежности: авиация отдельно, медицина отдельно, имущество отдельно. Мы составили три правильных столбика, и в каждом из них люди и вещи ехали параллельно, никогда не встречаясь.
А ехать они должны не параллельно. Ехать они должны сцепленными.
— Так, — говорю я. — Оба правы, оба подождите две минуты.
Я переворачиваю лист чистой стороной и рисую.
Не колонки. Цепочку.
Группа. Что везёт. Кто сопровождает от начала до конца. Кто принимает на той стороне — по фамилии.
— Плешаков. Твои ящики идут сегодня. С ними идёшь ты и Гриценко, Гриценко я снимаю с завтрашнего и ставлю сюда. Николаенко остаётся готовить последнюю машину, после запуска идёт с наземной группой на катер. Его выход запишем отдельно, вместе с дорогой от полосы.
— Кто примет на той стороне? — сразу говорит Плешаков.
— Вот, — говорю я. — Это следующий вопрос, и он общий.
— По носилкам разделяем работу, — добавляю я. — Дегтярёвовы двое и двое Лиды несут до закреплённого места, затем возвращаются на берег. Два постоянных сопровождающих остаются в трюме. Гнатюк, покажите порядок переноса, чтобы носилки на трапе не встречались. Людей, которым нужно часто давать воду, кладём рядом с сопровождающими, Лида проверит, успевают ли они ко всем.
Боцман кивает и зовёт переносчиков пройти пустыми до кормового закутка. Лида идёт с ними; решение она подтвердит после этой пробы.
Я поворачиваюсь к Сазонову.
— Товарищ капитан-лейтенант. Мне нужна связь с материком. Не разговор — телефонограмма с ответом.
— Какая?
— Простая. «Прошу сообщить фамилии принимающих: по имуществу авиагруппы — в порту, по раненым — в госпитале». И чтоб ответили фамилиями, а не «приму как положено».
Сазонов смотрит на меня, потом на два листа, потом на Лиду.
— Вы сейчас хотите, чтоб я занял линию под фамилии?
