— Я хочу, чтобы через пять часов на том берегу тринадцать носилок кто-то встретил по имени.
Он молчит секунды три.
— Байда! — говорит он наружу. — Посыльного в штаб острова. Бегом.
Ответ приходит через час двадцать, в двух строчках, с искажённой фамилией, которую потом ещё десять минут переспрашивают.
По имуществу — воентехник второго ранга Шульга, порт, пирс номер два.
По раненым — военфельдшер Ракитина, эвакоприёмник, третий корпус.
Я пишу обе фамилии печатными буквами в свою цепочку. Потом беру ещё два листка, пишу на каждом то же самое и отдаю: один Плешакову, другой — Лиде.
— Плешаков, читай вслух.
— Шульга, порт, пирс номер два.
— Если Шульги не будет?
— Буду сидеть на ящиках, пока не найдут, — говорит Плешаков и вдруг усмехается. — Ладно. Поеду.
— Ковалёва?
— Ракитина, эвакоприёмник, третий корпус, — говорит Лида. — Иванов, а если её тоже не будет?
— Тогда ваш сопровождающий не отдаёт носилки никому, пока не появится живая фамилия. И это не самодеятельность, это я пишу в цепочке отдельной строчкой.
Лида смотрит на лист.
— Знаете, что самое обидное? — говорит она. — Мы этого могли не делать. Никто бы потом не спросил.
— Спросили бы, — говорю я. — Через месяц. У вас. И вы бы себе ответили сами, ночью.
Она не отвечает, но лист забирает.
К половине шестого выясняется, что вес всё равно не сходится.
Не сильно — тонны на полторы. Но полторы тонны сверх расчёта грозят оставить на берегу четыре носилки: и мне эти четыре носилки взять неоткуда, потому что боезапас я уже списал весь, какой мог.
Гнатюк приходит с очередным замером осадки и говорит просто:
— Больше не возьму. По грузовой марке запаса почти нет.
— Откуда взялось лишнее?
— Оттуда, — говорит боцман и ведёт меня к трапу.
У трапа, вдоль стены пакгауза, стоит то, что стоит у любого трапа во время любой эвакуации: вещи.
Чемоданы. Мешки. Сундучки. Узлы. Связанные ремнём тюки. Патефон — я не шучу, настоящий патефон в футляре. Швейная машинка. Ящик с чем-то стеклянным, из которого торчит солома.
— Вот ваши полторы тонны, — говорит Гнатюк. — И это только то, что уже донесли.
Я стою и смотрю на эту гору.
Каждая вещь тут принадлежит человеку, который её нёс одиннадцать километров под дождём. В каждом узле — вся жизнь, какая у человека осталась. И в каждом узле — двадцать, тридцать, сорок килограммов веса, который считается точно так же, как считается вес человека с простреленным животом.
— Прохоров! — говорю я. — Весы.
— Какие весы?
— Из столовой. Десятичные. Привезите.
Весы привозят через двадцать минут — облупленные, с гирями в брезентовом мешке, и когда их ставят на доски у трапа, вокруг сразу становится тихо.
Все понимают, зачем весы.
— Товарищи, — говорю я, встав на ящик, чтобы меня видели. — Сейчас будем взвешивать личный груз. Порядок такой: служебное — едет. Личный пакет до пяти килограммов — едет. Остальное остаётся здесь под расписку, и это касается всех без исключения.
В толпе сразу поднимается тот особый ровный гул, который ещё не возмущение, но уже его приближение.
— Начинаем с меня, — говорю я.
И кладу на весы свой вещмешок.
Он, честно говоря, жалкий. В нём нет ничего, потому что у человека, которым я стал, никогда не было времени обрасти вещами: бритва, кусок мыла в тряпке, запасные портянки, полевое одеяло, ложка, кружка, две тонкие книжки, которые я даже не открывал, и шерстяной свитер, связанный кем-то, кого я не помню.
Чуть больше шести килограммов.
Я развязываю мешок при всех и выкладываю на доски: бритва, мыло, портянки, одеяло, ложка, кружка и одна книжка — в одну сторону. Вторую книжку и свитер — в другую.
— Служебное и пять килограммов, — говорю я. — Остальное остаётся.
— Товарищ старший лейтенант, свитер-то чего? — спрашивает кто-то из толпы. — Свитер — он лёгкий.
— Восемьсот граммов, — говорю я. — Запасные сапоги ещё на аэродроме оставил, в чемодане. Без второй книжки здесь всё равно больше пяти. Теперь снимаю свитер.
В планшете у меня остаются документы, карта, карандаш, фотография и письмо. Планшет — служебное. Про фотографию и письмо я не говорю ничего, и никто не спрашивает; и я ловлю себя на том, что впервые за всё время рад тому, что моя единственная личная вещь весит двенадцать граммов.
Дальше начинается очередь к весам, и она идёт тяжело.
Тяжело — потому что люди не спорят. Они подходят, кладут, смотрят на стрелку и отдают. Женщина из вольнонаёмных, повариха, снимает с мешка швейную машинку и ставит её на доски отдельно, аккуратно, как ставят на стол. Потом отходит и стоит рядом, не уходя, минуты три.
Я к ней не подхожу. Есть вещи, при которых командиру надо просто не мешать.
К шести, когда трап уже гудит от ног, к столу подходит интендант третьего ранга — фамилия Бурцев, я видел его утром в штабе острова, — и кладёт передо мной бумагу.
— Отдельное распоряжение, — говорит он. — Имущество финчасти, один сундук, к погрузке первым рейсом.
Я читаю. Бумага настоящая, подпись есть, подпись принадлежит человеку, которого сейчас нет на острове.
— Где сундук?
— На подводе.
— Вес?
Бурцев мнётся.
— Килограммов сто.
— Сто десять, — говорит Гнатюк, не поднимая головы. — Я его трогал.
Сто десять килограммов. Хватит на человека с носилками и его вещи.
— Товарищ интендант третьего ранга, — говорю я. — Я вашу бумагу не оспариваю. У меня нет на это права. Но у меня есть ведомость загрузки, и в ней всё, что грузится, записано против того, что не грузится. Поэтому я сейчас впишу ваш сундук вот сюда, — я показываю пальцем, — а вот здесь, напротив, вычеркну носилки. И укажу фамилию.
— Какую фамилию?
— Того, кого снимут. Он вон там лежит, в пакгаузе, вторые носилки от стены. Двадцать лет, ранение в живот. Ковалёва говорит, что до завтра он не доживёт.
Бурцев смотрит на меня. Потом — на пакгауз. Потом снова на меня.
— Это... — он тянет распоряжение к себе, но останавливается, увидев мой карандаш над ведомостью. — Вы не можете так поворачивать дело. Мне приказано доставить сундук.
— Это арифметика, — говорю я. — Сто десять килограммов груза равны ста десяти килограммам человека с носилками. Судно не различает. Ведомость тоже не различает. Различаем только мы с вами, и то не всегда.
— Вы не имеете права ставить фамилию.
— Имею, — говорю я. — Я обязан указать основание. Если я напишу «снято по недостатку веса», это будет неправда. Правда в том, что снято в связи с погрузкой имущества финчасти по отдельному распоряжению. Так и напишу.
Бурцев стоит ещё секунд десять.
Он не злодей. Он человек, у которого есть распоряжение, полученное от старшего, и сундук, в котором лежит то, за что с него тоже спросят, — и он всё это время был уверен, что сундук грузится вместо «чего-то там», а не вместо конкретного мальчика со вторых носилок от стены.
— Я заберу, — говорит он.
— Куда?
— Обратно на подводу. Подождёт следующего рейса.
— Запишу как перенос по вашей просьбе, — говорю я. — Без фамилий.
Он берёт свою бумагу и уходит, и на ходу у него очень прямая спина.
Гнатюк провожает его взглядом.
— Он на вас донесёт, — говорит боцман задумчиво.
— Может быть.
— Точно донесёт. Не сегодня. Через месяц, когда вспомнит.
— Тогда через месяц и посмотрим.
Я думаю, что на этом эпизод закрыт, и на этом я ошибаюсь.
Потому что слух уже пошёл.
Я слышу его через двадцать минут — не жалобу, не крик, а просто фразу, брошенную в очереди у весов, негромко, без адреса:
— ...а начальство своё отдельно вывозит. Сундуками.
Я оборачиваюсь. Никто не смотрит мне в глаза. Все смотрят на весы.
И это очень плохо, потому что слух не видит документа: сундук остался на подводе, а толпа этого не знает.
В семь начинает темнеть, дождь усиливается, тральщик отходит от причала — с тринадцатью носилками, с Плешаковым, с Гриценко, с ящиками и с фамилией принимающего воентехника Шульги, записанной печатными буквами на трёх листах.
А в двадцать минут восьмого толпа срывается.
Я стою у стола под навесом, спиной к пакгаузу, когда звук меняется.
За полсекунды до крика.
Так бывает, когда на аэродроме кто-то неправильно запускает мотор: ещё ничего не произошло, но звук уже не тот, и ты разворачиваешься раньше, чем понимаешь зачем.
Разворачиваюсь.
От пакгауза, из-под навеса, где стояли те, кто ждал с ночи, к дороге и к причалу двинулась масса. Не бегом — сначала просто шагом, вся сразу, как сдвигается снег на крыше. Кто-то крикнул, что подают следующую машину. Кто-то крикнул, что машина последняя. Кто-то — что грузят начальство.
Проход между пакгаузом и штабелями узкий, метра три. В нём сейчас идут носилки — те четверо, которых Лида готовила на мотобот.
И в этот проход, навстречу носилкам, вваливаются человек шестьдесят.
Впереди падает боец. Я вижу это отсюда: он поскальзывается на мокрых досках, нелепо взмахивает руками и уходит вниз, а сзади продолжают идти.
Караул у трапа поворачивается. Старшина Байда делает шаг вперёд, и я вижу, как его рука идёт к ремню карабина за спиной.
Вот тут у меня внутри всё останавливается.
Потому что сейчас решается не вопрос очереди. Сейчас решается, будет ли у нас на этом причале стрельба по своим, и после неё уже не будет никакой эвакуации, а будет то, о чём потом двадцать лет не рассказывают.
Я делаю шаг от стола — и останавливаю себя.
Это, наверное, самое трудное физическое усилие за весь день: стоять.
Потому что если я сейчас побегу туда, то через тридцать секунд я буду одним из ста человек в узком проходе, орущим наравне со всеми. А за этим столом останется ведомость, по которой Сазонов через десять минут будет решать, что грузить на мотобот. И никого, кто отвечает.
