— Пишет. Плечо ему перебило, лежит, кормят хорошо. — Она разглаживала сгиб ногтем. — Он и первое написал, а я думала, соврали, кто-нибудь за него написал. А это второе такое же рукой, вот тут он всегда «щ» заваливает.
Она замолчала, и я понял, что она сейчас не плакать собирается, а деловое говорить.
— Ты вот что, — сказала она. — Ты больше не ищи. Не надо мне искать. Я знаю где он. Ты ответ снеси.
Она вытянула из-под того же блюдца второй листок, сложенный конвертом, и я увидел, что там чужим почерком, крупно и с наклоном: писала соседка под диктовку.
— Я вчера продиктовала, — сказала Агафья. — Я ждала, чтобы кто пойдёт.
— Снесу. У меня как раз конверты роты идут.
— Ты его не в середину клади. Ты его сверху.
— Сверху, — сказал я и положил её конверт себе за пазуху, к другим, и это оказалось неожиданно приятно: нести не запрос, не поиск, не «попробую узнать», а готовый ответ живому человеку.
— Ешь, — сказала Агафья. — Ложку-то не гоняй по миске, ешь.
— Ем.
— Ты у меня хоть час полежишь за печкой, — сказала она тоном, не допускающим переговоров. — И не спорь. Час у тебя есть, я по ходикам следить буду.
— Мне сначала надо...
— Всё тебе надо. — Она встала. — Сперва спи, потом надо.
Спать я лёг не сразу, потому что сперва сходил к Колеснику.
Колесника после госпиталя вернули на долечивание при части; ходить ему врач ещё не разрешил. Медпункт стоял в бывшей школе, и в классе, где лежали тяжёлые, ещё висела на стене чёрная доска — настоящая, школьная, с желобком для мела. Военфельдшер, дежуривший ночью, посмотрел на часы и сказал, что даёт мне двадцать минут, потому что раненому в два укол и после укола он спит.
Колесник лежал на спине и был бледен той особой желтизной, какая бывает у человека, потерявшего много крови. Нога у него была под каркасом из ящичных дощечек. Он повернул голову.
— А, — сказал он. — Пехота.
— Пехота, — сказал я. — Сергей, мне надо лёд.
— Знаю. Мне уже доложили, что ты придёшь. Ковригин твой приходил, говорит, будет выпытывать.
Я принёс из сеней небольшую гладкую доску, подложил под неё свёрнутую шинель и придержал перед ним под наклоном. Подал мел.
— Ого, — сказал Колесник. — Ты серьёзно.
— К половине седьмого надо быть готовыми на берегу.
Он взял мел неловко — левой, потому что правой ему было больно поворачиваться, — и провёл кривую линию.
— Река, — сказал он. — Где переправа? Сваи есть?
— Сваи есть. Старый мост был, остались быки — три штуки. Настил обрушен, ходят по льду рядом.
— Рядом с какой стороны?
Я показал.
Он поставил три крестика и вокруг каждого нарисовал что-то вроде растрёпанного пятна.
— Вот это, — сказал он, — тебе надо помнить лучше, чем свою фамилию. Бык стоит в воде. Вода идёт и обтекает его. Она не может пройти сквозь, она идёт вокруг, и она в этих местах быстрее. А где быстрее, там лёд тоньше. Всегда. Хоть в январе, хоть в марте. И самое паршивое — не то, что он тоньше, а то, что он сверху точно такой же, как везде.
— Снег его ровняет.
— Снег и ветер. Наметёт — и не отличишь. — Он посмотрел на меня. — Ты, наверное, слышал, что лёд надо по цвету смотреть. Тёмный — плохо, белый — хорошо.
— Слышал.
— Забудь. Ночью ты цвета не увидишь, а если увидишь, соврёт. Бывает тёмный и крепкий, потому что чистый, и бывает белый и дрянь, потому что снежура смёрзлась, а под ней пусто. Цвет — это днём и для тех, у кого есть время.
Он положил мел, потому что рука устала.
Глава 2
— Тебе нужен звук и щуп. Щуп — палка с железом на конце, лучше два шага длиной, чтобы ты его перед собой втыкал. Идёшь — ткнул. Идёшь — ткнул. Не в то место, куда встанешь, а на шаг впереди. Если пошёл легко, будто в творог, стой. Если пробил с одного удара — стой и назад по своему следу. По своему, слышишь, а не в сторону, потому что сбоку ты не знаешь.
— А звук?
— Звук ты уже знаешь, только не думал. — Он чуть улыбнулся. — Хороший лёд под ударом гудит низко. Как по столу. А плохой — шлёпает. Вот так: шлёп. Как по мокрой доске. И ещё: когда идёшь по хорошему, он у тебя под ногой трещит сухо и в разные стороны, это он работает. Страшно, а ничего. Но одним звуком не успокаивайся. Бывает, тонкий лёд молчит и гнётся, а вода под ним шипит. Толщину всё равно щупом проверяй.
Я запомнил. Молчащий лёд. Я привык, что тишина — это отсутствие опасности; теперь мне нужно было переучиться за одну ночь.
— И вот ещё. — Колесник опять взял мел и провёл от одного из крестиков линию вниз по течению. — За быком, вот тут, ниже, бывает полынья. Она не всегда открытая, часто заросшая, забитая шугой, снегом присыпанная, и с берега выглядит как ровное место. Даже лучше, чем ровное: гладкое, без торосов. Идти по нему — одно удовольствие.
— И туда идут.
— Туда идут все, кто торопится, — сказал Колесник. — Поэтому если хочешь кого-то поймать — он пойдёт туда.
Я сидел и молчал, потому что мне надо было переложить это в завтрашнее. Он сказал не про безопасность. Он сказал про то, где будет противник.
— Покажи, как ты пойдёшь, — сказал Колесник.
— Веду наблюдателя вот сюда, — я показал на берег ниже свай, — оттуда виден весь створ.
— Сюда не веди.
— Почему?
— Потому что там за быком течение выносит и берег подмыт, у тебя под снегом карниз. Он тебя выдержит, пока ты не ляжешь. А ляжешь — обломится, и ты съедешь на лёд, и тебя будет видно от самых немцев. — Он постучал мелом по доске. — Веди выше по течению. Вот сюда. Дальше на двадцать шагов, зато под ногой берег, а не козырёк.
— Выше створ хуже видно.
— Хуже видно и целый наблюдатель, — сказал Колесник. — Или лучше видно и мокрый.
Я переложил в голове ещё раз. Он был прав, и я знал, что он прав, потому что вчера сам бы поставил человека именно на тот подмытый мыс — он красиво выдавался и обещал обзор.
— Остальных где остановишь? — спросил Колесник.
— На берегу, у землянки. На лёд пойдут двое.
— Двое и по одному щупу на каждого. И верёвку между ними не короче пяти шагов, а лучше десяти.
— Почему не короче?
— Потому что если провалится передний на короткой, второй въедет за ним по инерции, и будет два трупа вместо одного мокрого. — Он сказал это ровно, как таблицу умножения. — Десять шагов — задний успевает лечь.
Военфельдшер прошёл мимо и постучал пальцем по своим часам.
— Последнее, — сказал Колесник. — Ты меня слушай, но не думай, что послушал и всё. Я тебе рассказал, как смотреть. Настоящую проверку делают сапёры с буром, они меряют толщину и считают, сколько чего выдержит. Я тебе этого не дал. Ты завтра узнаешь, где не ходить пешком. Ты не узнаешь, пройдёт ли повозка.
— Мне бы пешком.
— Пешком — узнаешь.
Я достал из внутреннего кармана карточку. Ту самую, с немецкой плёнки: двор лесного дома, разгрузка, двое пленных у кузова и офицер снабжения сбоку, вполоборота.
— Это твоё, — сказал я. — Мне сказали, ты не хотел смотреть.
Он взял. Долго держал перед собой на вытянутой руке — глаза у него, видимо, плохо ловили после потери крови. Потом положил на грудь.
— Вот это моя рука, — сказал он. — На ящике. Я её узнал раньше, чем лицо.
— Если не нужна, я уберу.
— Оставь.
Я удивился, и он это заметил.
— Я тот двор вспоминать не хочу, — сказал Колесник. — А карточку возьму. Потому что через год мне самому будет казаться, что не было. Человек так устроен, он себе потом не верит. А тут: вот я, вот ящик, вот число на обороте. Значит, был, и значит, вышел.
Он спрятал её под подушку, к чему-то, что там уже лежало, — я не стал смотреть.
— Иди, — сказал он. — И вот что. Когда пройдёшь — нарисуй мне.
— Что нарисовать?
— Полосу. Как шёл, где щуп ушёл, где держало. Не для красоты. Мне надо знать, совпало ли с тем, что я тебе тут наговорил. — Он поморщился, то ли от боли, то ли от досады. — Я лежу и учу по памяти. Память врёт. Принесёшь — проверю себя.
— Принесу.
Военфельдшер уже стоял в дверях со шприцем.
Спал я час и проснулся оттого, что Агафья тронула меня за плечо и сказала: «Вставай, солдат». Шинель моя висела у печи и была сухая, что после короткого сна показалось мне почти неприличной роскошью. На столе стояла кружка с кипятком, забелённым чем-то — не молоком, но и не водой, — и лежали сухари. Осипов сидел у порога и мотал катушку. Юдин спал сидя, привалившись к стене, а его карточка, уже сухая и плоская, лежала между щепок, и Осипов, поймав мой взгляд, молча показал на неё большим пальцем: цела.
— Дьячков сменился, — сказал Осипов вполголоса. — Хвостов встал, режет щупы.
— Долго встал?
— С полчаса. Я ему говорил, я сам разбужу, а он говорит, спать не может, руки чешутся.
Я выпил кружку и подумал, что вот теперь бы им сказать что-нибудь. Но говорить было нечего и незачем. Они всё сделали сами: разбудили, высушили, сварили, смотали, посторожили, — и пока я спал, отделение существовало без меня, и это было, наверное, самое важное приобретение за всю неделю.
Обозник, приехавший с ротной почтой, поймал меня во дворе, когда я застёгивался.
— Гринёв? Тебе возврат.
Он подал конверт, и я узнал свою руку. Свой почерк на своём же письме — вещь неприятная. Штемпель, помарка, и поперёк наискось чернильным карандашом: «Адресат выбыл по эвакуации».
У меня внутри что-то оборвалось и сразу же встало обратно: я перевернул конверт и увидел на обороте вторую надпись, помельче, другим почерком. Район, город, номер — не улица, а номер учреждения или общежития, что-то вроде.
Значит, не в никуда. Значит, кто-то в той деревне не поленился и приписал, куда уехала Гнутова Мария.
Прошло почти шесть недель с того дня, как я его отправил. За эти шесть недель мы сменили два рубежа, рыли мёрзлое, мёрзли, хоронили ещё четверых, и я, честно говоря, успел похоронить и это письмо тоже.
Зимина работала в той же избе с завешенным окном, где пахло уксусом и чем-то ещё, от чего щипало в носу. Она посмотрела на конверт, потом на меня.
— Внутри что?
— Два отпечатка. Один с ним, у кухни, другой — отделение после боя. И вещи: кисет, карандаш, письма, пилотка с иголкой, нитки. Птичка деревянная отдельно завёрнута.
— Давайте сюда.
Она вскрыла аккуратно, не разрывая, и вынула отпечатки. Ранний сохранился лучше, а новый, с отделением, покоробился и в одном углу слегка слип с бумагой, в которую был завёрнут.
— Ай, — сказала Зимина. — Кто ж так пакует.
— Я так паковал.
— Вы так паковали. — Она не сердилась, она уже работала: отделила отпечаток кончиком ножа, положила на стекло, накрыла листом. — Ему надо просохнуть, он сырость взял в дороге. Полчаса у вас есть?
— Есть.
Она положила сверху ещё книгу и прижала.
