сегодня я вспоминал ваше письмо за самым романтическим занятием: я четыре часа выдавал людям сапоги. Оказывается, это труднее, чем кажется. Человек стесняется сказать, что ему жмёт. Он готов отморозить пальцы, лишь бы не показаться привередливым. Я сегодня заставил одного сказать это вслух, при всех, и после него признались ещё шестеро. Так что если вы когда-нибудь услышите, что мужчины не умеют выбирать обувь, — они умеют, они просто боятся.
Про ложки. Горы я пока не нашёл, но Хвостов обещал выстрогать одну, как только выберет сухую берёзу. Я её отложу отдельно, чтобы не потерять на марше, и отдам вам в руки. Не пересылкой — в руки, потому что пересылкой оно всё равно пропадёт, и вы будете думать, что я пошутил.
Про себя: жив, сыт, спал час, и это неожиданно много. Сегодня ночью у нас работа, о которой я не пишу, и к тому времени, как вы прочтёте, она уже будет либо сделана, либо нет. Вы не пугайтесь этой фразы. Я не собираюсь никуда деваться. Я просто не умею писать письма, в которых всё хорошо, и вы, по-моему, тоже.
Мне вернулось письмо матери Гнутова. Я его отправил снова. Оно теперь шесть недель ищет человека, а человек ищет, где жить. Вот с этим я ничего сделать не могу, и это злит меня больше, чем немцы.
Стоя у косяка не спите. Ложитесь на пол, если больше негде. Пол честнее, он хотя бы не роняет.
А. Гринёв».
Я запечатал, надписал и положил в общую пачку, а сверху, как велено, — Агафьин конверт сыну.
Из деревни вышли ровно в четыре, как приказал Лавров. Перед выходом Осипов доложил состав и получил подтверждение: до берега успеваем, дальше действуем без задержек.
Шли лесом, по санной дороге, по двое, с интервалом. Снег скрипел так, что мне казалось — нас слышно за версту, но это всегда так кажется ночью. Хвостов нёс четыре щупа — длинные жерди с насаженными железными наконечниками, которые он вырезал и набил за полчаса из какого-то трофейного лома.
— Два шага длиной, — сказал он мне, когда я посмотрел. — Ты сказал два, я сделал два с четвертью. На перчатке ещё полшага потеряешь.
— Кто тебе сказал про два?
— Ты сказал. Ночью. Когда от раненого вернулся. Ты во дворе стоял и вслух повторял, как дурак. Я и запомнил.
Я этого за собой не заметил. Видимо, я и правда стоял во дворе и повторял: щуп, десять шагов верёвки, молчащий лёд.
Берег вышел к нам сам собой — сначала перестали быть деревья, потом открылось белое, плоское и пустое, и на этом белом торчали три чёрных горба, три обломанных быка старого моста.
Я остановил всех на опушке.
— Так, — сказал я. — На лёд идут двое. Остальные сюда не спускаются, и я это повторять не буду. Юдин.
— Я.
— Ты на берег, выше по течению. Не на мыс. Видишь мыс, который выдаётся?
— Вижу. Оттуда хорошо видно.
— Оттуда хорошо видно и оттуда ты поедешь вниз вместе с берегом. Он подмыт, там снежный козырёк. Пойдёшь на двадцать шагов выше, вон к тому коряжнику.
Юдин посмотрел на мыс, потом на коряжник, и я видел, что ему жалко мыса.
— Сектор оттуда уже.
— Уже. Зато ты живой и на месте. И вот ещё: выбери себе ориентиры сейчас так, чтобы они были понятны на рассвете. Не «вон та тень». Тень уйдёт.
Он прополз за корнями, примерился из двух низких укрытий.
— Левый бык вижу, — сказал он. — Правый край пока беру по коряге перед нами. Когда посветлеет, выберу дальний ориентир. Ниже не смотрю — там ваш выход.
— Хорошо. И твой сектор не должен пересекать наш выход. Мы будем возвращаться вон оттуда, снизу. Ты туда не смотришь и туда не стреляешь.
— Понял.
— Повтори.
— От левого быка вправо, по коряге. Ниже не стреляю, там вы. На рассвете уточню дальний край.
Хвостов раскладывал щупы на сухом месте, под деревом, не на снегу, — чтобы не обмерзали. Осипов уже присел с катушкой.
— Провод как поведёшь? — спросил я.
— Вдоль санной колеи, — сказал он. — В колее снег примят, я его в бровку вдавлю, сверху присыплю. По верху никто не пойдёт, а если пойдёт, то по колее, и провод у него сбоку под бровкой.
— Смотри, чтобы сани не зацепили.
— Вот про это я и думаю. — Он показал на спуск. — Тут поворот, и если пойдут гружёные, полозом занесёт вбок, и он мне линию вырвет. Я тут запас оставлю. Петлю на три шага, вон под тот куст. Вырвет — она выберется, а не лопнет.
— И проверь разговор до того, как закопаешь.
— Обязательно. Я один раз уже закапывал непроверенный. Полкилометра потом руками разгребал.
Он отошёл и через минуту тихо сказал в трубку своё «раз-два, раз-два», послушал, кивнул сам себе и только после этого начал прятать.
Мы с Хвостовым пошли на лёд.
Первое, что я понял, ступив на него, — насколько всё врёт. С берега лёд выглядел как ровный белый пол. На нём же оказалось, что он весь в застругах, что в одном месте нога проваливается в снег по щиколотку, а в другом скользит по надутому насту, и что под снегом ничего не видно вообще.
Хвостов шёл впереди, я в десяти шагах за ним, верёвка между нами провисала и волочилась.
Хвостов ударил щупом. Лёд отозвался низким гулом. Он повторил удар, проверил след наконечника.
— Держит, — сказал он вполголоса.
Шаг, ещё удар. Я шёл по его следу и не торопил.
Мы дошли до первого быка. Вблизи он был огромный, обледеневший снизу, обросший бородой из намёрзшей шуги, и от него пахло сыростью — на морозе, а пахло сыростью, и это меня насторожило раньше всякого щупа.
— Обходим широко, — сказал я. — Не вплотную.
Мы взяли дугой, шагов на пятнадцать в сторону. Хвостов ткнул — и щуп ушёл. Не пробил, а именно ушёл: мягко, как в творог, на ладонь, и остановился.
Он замер.
— Назад, — сказал я. — По своему следу.
Он отступил три шага точно в свои ямки, присел, ткнул сбоку. Тут держало.
— Вот она, — сказал я.
Мы обошли по краю и нащупали её всю — вытянутое пятно ниже быка по течению, шагов тридцать в длину, шагов десять в ширину, и это было самое ровное, самое гладкое и самое красивое место на всей реке. Ни одного заструга. Снег лежал на нём аккуратно, как скатерть.
Я стоял и смотрел на эту скатерть и думал про Колесника, лежащего на спине в школьном классе с чёрной доской.
«Туда идут все, кто торопится».
— Помечать будем? — спросил Хвостов.
— Будем. Но не вехами.
— А чем? В темноте по памяти не найдёшь.
— Веха на пустом берегу — это вывеска. — Я показал на дальний берег, серый и молчаливый. — Если мы тут воткнём палки поперёк, утром любой дурак с той стороны увидит: русские что-то огородили. И либо не пойдёт, либо пойдёт правильно.
— А нам надо, чтоб пошёл неправильно.
— Нам надо, чтоб мы знали, а он нет.
Мы сделали иначе. Я взял линию от видимого левого быка на корягу нашего берега и отсчитал шагами. Хвостов на кромке хорошего льда положил три комка смёрзшегося снега, ничем не отличавшихся от сотни таких же вокруг, но лежавших на одной линии с корягой на нашем берегу. Мелочь, ерунда. Но если знаешь — видно, а если не знаешь — не видно.
Вернувшись к берегу, я изменил первоначальный приказ: остальных тоже надо было научить проходу. Хвостов позвал четверых по одному и провёл каждого своим следом, только до безопасного поворота и обратно.
— Ставь ногу в мою, — говорил он. — Не рядом, а в мою. Вот. Теперь считай: от коряги двенадцать шагов прямо, потом бери на левый бык, потом сорок вдоль. Влево не сходи. Слышишь, не «примерно левее», а вот эти сорок вдоль.
— Я запомню.
— Ты не запомнишь, ты пройдёшь, — сказал Хвостов. — Один раз пройдёшь сам — запомнят ноги. Ноги честнее головы.
Он провёл так четверых. На это ушло много времени — гораздо больше, чем если бы я просто махнул рукой и сказал «держись левее», — но к шести утра у меня было четверо, которые ходили по этому льду ногами, а не по моему рассказу.
Рыбацкая землянка нашлась там, где и должна была: у самой воды, вросшая в берег, с просевшей крышей и печуркой из половины бочки. Мы её отрыли, и она оказалась сухая. Затопили в темноте, прикрыв вход дерюгой, и по очереди, по двое, грелись минут по пятнадцать. Дым выводили в старую жестяную трубу, и я дважды выходил наверх смотреть, не видно ли его на фоне неба, — не было видно, ветер сносил вдоль берега и рвал.
Позиции выбрали и заняли ещё в темноте. Станкового пулемёта у нас не было, был ручной, его поставили в промоину под корягой, откуда простреливалась вся середина. И всё это мы делали с одним правилом: с той стороны берег должен выглядеть пустым. Никаких вытоптанных площадок, никаких брошенных ящиков, следы от землянки замели лапником и присыпали.
После шести облака разошлись и над рекой открылась луна.
При лунном свете проступил дальний берег, за ним лес. Юдин нашёл сухую ветлу против левого быка и тихо назвал её мне: теперь у сектора был дальний край. До зимнего рассвета оставалось ещё долго. Мороз крепчал, от реки тянуло ледяным сквозняком.
Я лежал у коряги рядом с Юдиным и слушал, как у меня замерзают колени.
В шесть двадцать две Юдин сказал:
— Идут.
Я не сразу нашёл их глазами. Потом нашёл.
Три фигуры вышли из кустов на том берегу и спустились на лёд. Не колонной — врассыпную, с интервалами. Шли неторопливо.
— Трое, — сказал Юдин. — Нет, четверо. Четвёртый сзади, у кустов остался.
Я смотрел и не понимал. Разведка так не ходит. Разведка идёт быстро, налегке и по возможности не по открытому месту на рассвете.
— Двое тащат, — сказал Юдин. — Между ними что-то. Ящик или мешок.
Вот тут у меня похолодело внутри сильнее, чем от снега.
Двое несли груз к среднему быку. Третий отстал шагов на двадцать и лёг — я видел, как он устроился и как приклад лёг ему в плечо. Четвёртый остался у кустов на их берегу.
— Прикрывают, — сказал Юдин. — Это охранение.
— Это охранение.
Передний из двоих дошёл до быка и присел у самого его подножия, там, где лёд смерзается с камнем. И начал что-то делать руками.
И в эту секунду всё встало на место, и книжка Крамера, которую Баранов переводил при свече в интендантской, повернулась ко мне другой стороной.
«Лёд — шесть тридцать, русский берег пуст».
Я думал, это разведка: придут проверить, выдержит ли лёд их технику, и заодно посмотрят, есть ли кто на нашей стороне. И весь вчерашний вечер я готовился к тому, чтобы нас не нашли.
А они шли не смотреть. Они шли считать, за сколько минут можно подойти и сколько нужно унести. «Русский берег пуст» — это не разведданные, это условие работы. Лёд у них в записной книжке стоял не как дорога, а как цель. Крамер собирался не пройти по нему. Он собирался его положить — вместе со старыми быками, на которые завтра ляжет настил, и вместе со всей переправой, по которой через несколько часов пойдут наши.
Юдин потянул винтовку.
— Стой, — сказал я и взял его за рукав.
— Уйдёт же. Он же сейчас поставит и уйдёт.
— Не уйдёт. — Я держал его за рукав крепко, ощущая под сукном напряжённую руку. — Слушай меня. Я сейчас не благородство изображаю. Я не знаю, откуда они это подорвут. Если у них провод — он тянется куда-то на тот берег, и его надо найти. Если у них второй заряд — он ещё не поставлен, и мы про него не узнаем. Я снимаю этого, а второй бросает свой у соседнего быка и уходит, и мы получаем на переправе неизвестно что в неизвестном месте.
Юдин дышал часто.
— А если он сейчас включит?
— Тогда мы опоздали, и стрелять всё равно поздно. — Я не отпускал. — Смотри. Второй пошёл.
Второй немец действительно двинулся дальше — не к третьему быку, а вбок, наискось, вниз по течению.
Он шёл ровно на нашу скатерть.
Он шёл по ней легко, потому что она была гладкая, и, наверное, был доволен, что попался такой хороший участок без заструг. Он прошёл по краю пятна шагов десять — по тому самому краю, где лежали три комка смёрзшегося снега на линии от левого быка к нашей коряге.
Я отпустил рукав Юдина.
— Осипов, — сказал я лежавшему в двух шагах связисту. Я говорил очень тихо, почти не разжимая губ, хотя до немцев было триста метров и слышать меня они не могли. — Осипов, слышишь?
— Слышу.
— На льду четверо. Двое сапёры, ставят заряд у среднего быка. Один прикрывает с середины, один у кустов на их берегу. Понял?
