Со мной пришли Жаров — в своей неизменной ватной куртке, всё ещё лагерного вида, с ящиком инструмента, который он не оставлял нигде, — и Вера, и фельдшер Каретников с санитарной повозки, которого я поймал утром и полчаса уговаривал.
— Мне-то зачем? — говорил он. — Я не начальство.
— Затем, что вчера вы остались без машины и вам сказали об этом честно. Больше про это никто рассказать не сможет.
Орлов был уже там. Он стоял у печки, грея руки за спиной, и, когда мы вошли, оглядел мою компанию с интересом.
— Ну, — сказал Лавров, не поднимая головы от бумаг. — Начнём. Товарищ капитан, вы просили.
Глава 3
— Просил. — Орлов отошёл от печки. — Тягач немецкий, взят на складе при участии подразделений, обеспечивавших участок. Участок обеспечивал мой батальон. Вчера машина работала на общем проходе, которым пользовались все, и в первую очередь я. Прошу закрепить её за нами, поскольку у нас единственная в полосе ремонтная база и штатный водитель.
Он сказал это ровно и коротко, и в этом было своё достоинство: он не стал врать про подвиги и не стал жаловаться на меня.
— Гринёв.
Я встал.
— Товарищ майор, машину я не считаю своей и не прошу закрепить за собой. Я прошу другого: закрепить не за частью, а за делом. И прежде чем решать, прошу спросить троих, кому она вчера служила. Они здесь.
— Спрашивай, — сказал Лавров и откинулся на лавке.
Первой говорила Вера.
— Орудие с боекомплектом доставлено на огневую площадку за поворотом в пятнадцать сорок, — сказала она. — Быстрее доставить орудие я ничем не могла. Резервные лошади шли, но на подъёме с ними потеряли бы ещё время. Доставили с двумя остановками по требованию механика и с половиной боекомплекта на руках пехоты. В шестнадцать ноль пять заслон подавлен, дорога открыта для колонны. Без этой машины я бы стояла перед завалом и сейчас.
— Половина первого груза на руках пехоты, — повторил Лавров. — Чьей?
— Моей, — сказал я. — И ещё людей из хозвзвода.
Вторым — Каретников, и говорил он неохотно и очень по-своему:
— Мне вчера обещали машину под обратный рейс, и машины не стало. Мне об этом сказали вовремя, и я успел взять две подводы с сеном. Двоих довезли живыми. Если бы мне сказали в темноте, когда я уже погрузился, я бы их не довёз.
— Это в пользу машины или против? — спросил Орлов.
— Это в пользу того, чтоб мне говорили заранее, — сказал фельдшер и сел.
Жаров говорил последним и говорил дольше всех, потому что достал тетрадь.
— Я вам сейчас не буду доказывать, что машина хорошая, — начал он. — Машина плохая. Она трофейная, с чужого склада, к ней нет ничего. Вот тетрадь, тут по часам всё, что она делала с первого рейса. Вот обрывки двух ремней: первый порвался перед маршем, второй — вчера. Сравните края.
Он положил обрывки на карту, прямо поверх карты, и Лавров, вместо того чтобы согнать, наклонился и посмотрел.
— Одинаково рваные, — сказал майор.
— Одинаково. Значит, режет их не работа, а что-то в самой машине. Скорее всего, шкив бит. Пока его не заменить, любой ремень, какой вы мне дадите, я сожру за три дня.
— То есть машина небоеспособна, — быстро сказал Орлов.
— То есть машина стоит, — сказал Жаров. — И будет стоять, пока не выточат деталь. И я вам всем это говорю сейчас, а не когда вы посадите в неё людей.
Орлов повернулся к Лаврову.
— Тем более. У нас есть мастерская в тылу полка, и мы её отремонтируем.
— У вас есть мастерская, — сказал Лавров. — Далеко?
— Двенадцать километров.
— А тащить её туда на чём?
Орлов не ответил сразу, и в этой паузе я увидел свою минуту.
— Товарищ майор, — сказал я, — разрешите не про то, чья она, а про то, как ею пользоваться.
— Говори.
— Вчера получилось так, что машина в один день работала на артиллерию, на пехоту, на связь и на санитарную часть. Пчёлкин уже установил ей часы работы и первым поставил медицинский рейс. Внутри своей части это действует. А соседние службы всё равно приходят по отдельности, и каждый считает, что он первый. Значит, надо закрепить общий порядок для всех, чтобы наш график признавали и за пределами батальона.
— Какую очередь?
Я выложил на стол свой листок — к графику Пчёлкина мы с Ершовым добавили учёт выполненных рейсов и с тех пор пополняли его карандашом: день, час, кто заказал, что везли, сколько вышло.
— Вот это мы ведём с первого рейса. Девятнадцать заявок: восемнадцать выполнены, одна отменена. Из них на раненых — шесть, на боеприпасы — семь, на связь — два, на штабное имущество — три. Один рейс не состоялся.
— Почему не состоялся? — спросил Лавров.
— Потому что я его запретил, — сказал Жаров. — Масло падало.
Лавров взял листок и долго смотрел, водя пальцем по строчкам. Потом положил и накрыл ладонью.
— Вот что, — сказал он. — Порядок будет такой. Машина закрепляется за транспортной группой при батальоне, старший — Жаров, при нём Тимохин. Заявки подаются в эту группу от всех служб и исполняются по очереди: первым делом раненые, вторым боеприпасы, третьим связь, четвёртым штабное имущество и всё прочее. Если два заказа одинаковой очереди — исполняет тот, кто раньше подал.
— А если начальство приказало? — спросил Орлов.
— Начальство подаёт заявку, как все, — сказал Лавров. — И если начальству нужно вне очереди, оно идёт ко мне и объясняет мне, почему.
Орлов усмехнулся, но не весело.
— Дальше, — сказал майор. — Механик имеет право отказать в рейсе по состоянию машины. Не после того, как погрузились, а до. Отказ записывает в свою тетрадь с указанием причины, и тетрадь эта — документ. Жаров, ты меня понял?
— Понял, — сказал Жаров. — А если на меня надавят?
— Тогда назовёшь фамилию того, кто давил, и я с ним поговорю. — Лавров посмотрел на Орлова и ничего ему не сказал, но смотрел достаточно долго. — Кто ведёт очередь?
— Ершов, товарищ майор, — сказал я. — Он уже ведёт.
— Пусть ведёт. Отвечает за график — Гринёв, за машину — Жаров, за то, чтоб это не превратилось в базар, — я.
Он взял карандаш и стал писать.
Орлов дождался, пока он допишет, и сказал:
— Товарищ майор, у меня заявка. Штабное имущество, шесть мест, от девятого километра в Дьяково. Прошу записать.
— Записывай, Гринёв.
Я взял карандаш, положил листок на край стола и записал: капитан Орлов, штабное имущество, шесть мест, четвёртая очередь.
— И указать, — добавил Орлов, — что исполнение зависит от ремонта.
— Указано.
Он взял со стола свою шапку.
— Я подпишу, — сказал он. — Только вы, сержант, не воображайте, что вы вчера кого-то победили.
— Я не воображаю, товарищ капитан.
— Воображаете. У вас на лице написано. — Он надел шапку. — Вчера вы оказались правы, и я это признал, и в бумаге распишусь. Но правы вы были не потому, что умный, а потому, что вам повезло с артиллеристом. В другой раз не повезёт, и тогда я вам этот график напомню.
— Напомните, — сказал я. — Он для того и есть.
Он вышел, и в избе стало просторнее.
— Гринёв, — сказал Лавров, не поднимая головы. — Он тебя запомнил.
— Я понял.
— Ты понял половину. Он тебя запомнил не как помеху, а как человека, который сумел сделать по-своему и не получил за это по шапке. Такие вещи люди вроде него помнят долго и по-разному. — Майор подул на чернила. — Впрочем, сегодня ты был прав, и хватит об этом. Теперь про мастерскую. Во дворе МТС есть сарай. Машину перетащим туда на буксире после прохода обоза. Жаров осмотрит всё под крышей; если найдёте местного мастера, приведёте ко мне.
Из избы мы вышли втроём: я, Жаров и Вера.
— У тебя лицо, — сказала мне Вера, — как у человека, который выиграл двадцать рублей и потерял тридцать.
— У меня машина стоит.
— У тебя правило есть. Машина — железо, а правило переживёт и эту машину, и следующую.
— Ты всерьёз?
— Я всерьёз, — сказала она. — Я в октябре видела, как батарею поставили в оборону без тяги, потому что тягач забрали возить начальство. Все были правы, и каждый по-своему. — Она сунула руки в рукава. — Мне к орудию. Ты вечером где?
— Во дворе МТС, наверное.
— Значит, приду ругаться про снаряды.
Во дворе МТС в это время уже шла своя жизнь.
Ершов принёс и повесил на гвоздь у ворот наш разграфлённый лист, подписав сверху чернильным карандашом: «Заявки». Через два часа на нём было четыре записи, и одна — от хозяйственной части, которая прежде и не думала ничего просить, а просто ловила машину на дороге.
Тимохин надел на плечи ватник и стоял у ворот часовым, очень серьёзный, и не пустил внутрь двух каких-то ездовых, а когда те начали спорить, сказал им фразу, которую явно приготовил заранее:
— На гвозде запишитесь. Механик посмотрит.
Я слушал это из-за угла и, честно говоря, радовался куда больше, чем утром на разборе.
Хозяин ремонтного двора объявился сам.
Он пришёл часа в три, когда мы уже вкатили тягач под навес, — невысокий, широкий в кости старик в брезентовом фартуке поверх полушубка, с руками, каких не бывает у крестьян: пальцы толстые, но чистые, и ногти подстрижены коротко, до мяса.
— Круглов Семён Петрович, — сказал он. — Я тут токарь. Был.
— Почему был?
— Потому что «есть» — это когда станок вертится.
Он обошёл тягач кругом, не прикасаясь, и остановился у открытого кожуха.
— Порвали.
— Порвали, — сказал Жаров.
— А чего резину чужую ставили?
— Своей не дали.
Круглов хмыкнул и наклонился ближе, и они с Жаровым минут десять говорили так, что я не понимал половины: обод, реборда, биение, посадка, торцевое. Я в это не лез. Я стоял в стороне и смотрел на Тимохина, а Тимохин смотрел на них.
Потом Круглов выпрямился, вытер руки о фартук, хотя не испачкал их, и сказал:
— Ты мне его проверни. Медленно.
Жаров провернул.
Старик смотрел не на шкив, а вбок, приложив глаз почти к самому краю, как смотрят вдоль доски, проверяя, не повело ли.
— Ну вот, — сказал он. — Видишь, гуляет? Он у тебя бит. Кто-то его уронил или ломом поддел, и обод повело. Он теперь ремень на край тянет, а край — самое слабое место, что у хорошего ремня, что у твоего сшивного.
— Я то же самое говорил, — сказал Жаров.
— Ты говорил на ощупь, а я тебе показал.
Он сказал это без всякого превосходства, но Жаров, который два дня подряд отбивался от всех, кто хотел ему посоветовать, вдруг замолчал и кивнул.
Я потом много думал об этой минуте.
