Огонь добивают ещё минут семь. Кошму снимают, когда под ней перестаёт дышать, и мокрая земля под ней парит. Плешаков лезет под фюзеляж сам, с фонарём, хотя солнце уже высоко, — светит в стыки, смотрит, где шло пламя и куда могло уйти.
— Обшивку по низу повело, шпангоут смотреть будем, — говорит он оттуда. — Бак левый пробит осколком ещё в воздухе, не сейчас. Он ему всю дорогу капал.
— Поэтому и тяга падала?
— Тяга падала по другой причине, и я в неё сейчас не полезу, — отвечает Плешаков, вылезая задом. — Я в неё полезу, когда остынет и когда мне её опишет тот, кто в кабине сидел, а не тот, кто рядом стоял.
Он вытирает руки о ветошь и наконец выносит сумку — обычную брезентовую полётную сумку, потёртую, с оборванным ремнём.
Полищук тянется к ней обожжёнными руками раньше, чем она оказывается на земле.
— Мне, — говорит он. — Мне передавали.
— Держи, — Плешаков отдаёт без спора.
Радист прижимает сумку к груди локтями, потому что ладони у него уже не работают, и садится с ней на подножку тягача.
Гордеев подходит со стороны блиндажа. Он идёт быстро, сапоги у него по щиколотку в свежей земле, на рукаве пыль; последние минуты он провёл здесь же, между блиндажом и полосой. Он оглядывает нас по одному: Ершова, Зимина, носилки, которые уже унесли, меня у скобы.
— Все? — спрашивает он.
— Все четверо, товарищ капитан. Стрелок с ожогами руки и бедра, у Ковалёвой. Штурман пришёл в себя, тоже на носилках. Командир и радист на ногах.
— Машина?
— Сломана стойка, обшивка по низу, левый бак пробит осколком в воздухе. Плешаков и Руденко смотрят.
Гордеев кивает, и тут его взгляд останавливается на сумке, которую радист держит локтями.
— Это что?
— Кассета, товарищ капитан, — говорит Полищук. — Фотокассета. Мне её лично передали, я обещал доставить.
— Кто передал?
— Лейтенант Гущин.
Гордеев смотрит на него уже иначе.
— Где?
— На подскоке. Мы туда сели ночью, мотор щупать. Их машина там лежит на брюхе, у дальнего края. Экипаж живой, двое побитые, штурман ходит. Гущин говорит: у меня плёнка с прохода после удара, а самолёта нет. Я говорю: у меня самолёт есть. — Полищук усмехается серыми губами. — Оказалось, не очень есть.
— Он сам снимал?
— Сам. Говорил, зашёл два раза, второй раз уже по светлому дыму.
— На кассете отметки есть?
— Есть. Он при мне надписал и при мне же завернул.
Гордеев поворачивает голову к посыльному, который стоит в трёх шагах и ждёт.
— Синицына сюда. Бегом.
Старшина Синицын из фотослужбы прибегает через четыре минуты с таким лицом, будто ему сказали, что горит его лаборатория. Он маленький, в очках, и у него на пальцах вечные тёмные пятна, которые не отмываются.
— Принимай, — говорит Гордеев.
Синицын протягивает руки и тут же их отводит.
— Товарищ капитан, я при свидетелях приму и распишусь. И вскрывать здесь не дам, даже пальцем не дам трогать завёртку. Тут солнце.
— Никто и не собирается.
Полищук всё ещё не отдаёт. Он держит сумку локтями и смотрит на Синицына с сомнением человека, который вёз это через полночи, через один мотор и через огонь.
— Товарищ старшина, а вы её точно проявите?
— Точно, — отвечает Синицын. — И точно испорчу, если кто-нибудь сейчас начнёт торопиться. Там эмульсия, а не кирпич.
— К вечеру будет видно? — спрашивает Гордеев.
— К вечеру плёнка будет сохнуть. Смотреть будем ночью, и что я увижу ночью — это ещё не значит, что там есть то, что вам нужно. Может, дым. Может, облако. Может, засветка от прожектора.
— Вот и хорошо, что ты так говоришь, — Гордеев усмехается, глядя на руки фотолаборанта. — Расписывайся.
Синицын расписывается на листке, оторванном от блокнота, ставит время и даёт карандаш Ершову как командиру борта. Полищук тоже тянется — и останавливается, едва пальцы касаются дерева.
— Не надо, — я отодвигаю карандаш. — Скажешь вслух. Мы оба слышим.
Синицын дописывает, от кого принята кассета, и читает Полищуку всю строку. Тот слушает, всё ещё удерживая сумку локтями.
— Верно. Я передал, вы приняли, — произносит он наконец и смотрит, как Ершов ставит подпись рядом со временем.
И только когда бумажка с двумя подписями уходит в карман старшины, он разжимает локти.
— Всё, — говорит он и сразу делается меньше ростом. — Всё.
— Теперь ты, — говорит ему Лида, возникая сбоку. — Руки на свет. И не надо мне рассказывать, что вы их в полёте не жгли.
Гордеев отходит от всех на три шага и коротким движением подбородка зовёт меня за собой.
— Как нога?
— Работает в тех пределах, которые мне очертили.
— Ты на тягаче ехал.
— Так быстрее.
— Ты на тягаче ехал, потому что бегом не мог. — Он не спорит и не жалеет, он просто ставит это на полку. — Ладно. Иванов, слушай задачу. Ближайшее задание нам никто не отложит ни ради этой плёнки, ни ради того, чтобы твои четверо выздоровели все разом. Мне нужен боевой состав из тех людей, которые есть на этом острове сегодня.
— Понял.
— Второе. То, что сейчас произошло, произошло правильно. Береговой пост, связь, карта, проход, расчёты, тягач, санитары в двух концах. — Он смотрит на след от колёс и на вешку. — Я не хочу, чтобы через неделю это вспоминали как удачное утро. Разбери это как порядок. Чтобы следующий раз, когда я буду не здесь, а в другом месте, оно сложилось без меня и без тебя.
— Есть разобрать как порядок.
— Почти шесть часов. — Он смотрит на часы, и я смотрю на свои. — Сбор в восемнадцать. Спать, есть, чиниться, учиться. В восемнадцать я хочу увидеть готовых людей, а не героев с красными глазами.
Он уходит, и я остаюсь с шестью часами в кармане.
Шесть часов — это много. Шесть часов — это ничтожно мало. Всё зависит от того, кто их будет тратить и на что.
Первым их начинает тратить Ершов.
Он подходит, когда я стою у левой плоскости его машины и смотрю, как Руденко ощупывает низ фюзеляжа. Ершов подходит не один — за ним, в трёх шагах, стоит Полищук с руками в свежих бинтах, а Зимин приподнял голову с носилок, дожидаясь санитаров, и это уже не разговор, это заявление при экипаже.
— Товарищ старший лейтенант. Разрешите обратиться.
— Обращайся.
— Возьмите меня на ближайший вылет. Любым. Хоть вторым, хоть кем. На чужой машине, я не привередливый.
Вот оно. Я ждал этого с той секунды, как он назвал свою фамилию на перекличке.
Человеку двадцать пять, он привёл домой машину на одном с половиной моторе, его стрелка только что вытащили из огня, — и ему сейчас стыдно. Ему стыдно так, как бывает стыдно только за сломанное железо, потому что железо лежит на виду и видно всем. И если я скажу ему сейчас «нельзя», он услышит второе поражение за одно утро.
— Не возьму, — говорю я.
Он ждал этого и всё равно бледнеет под сажей.
— Из-за стойки?
— Из-за двух вещей, и стойки среди них нет. — Я поворачиваюсь к нему целиком, чтобы он видел, что я разговариваю, а не отмахиваюсь. — Первая: тебя не смотрел врач. Ты ночью шесть часов в воздухе, из них последние сорок минут — без ориентировки, потом посадка с поломкой и пожар. Я не знаю, что у тебя сейчас с головой и со слухом, и ты не знаешь. Это решает Ковалёва, не я и не ты.
— У меня всё...
— Вторая, — перебиваю я. — Ты не знаешь чужой борт. У каждой машины свои мелочи: как берёт тормоз, куда уводит на разбеге, какой из моторов первым просит режим. Ты их узнаёшь за десять вылетов. Ночью, над целью, с чужим экипажем, который тоже тебя не знает, эти мелочи стоят дороже твоего желания. Я не пущу человека в ночь на машине, с которой он не здоровался.
Он молчит. Полищук за его спиной смотрит в землю.
— Значит, я сегодня никто, — говорит Ершов.
— Значит, ты сегодня умеешь то, чего никто из моих молодых не умеет, — отвечаю я. — Пойдём.
Я иду к блиндажу, и он идёт за мной, и Полищук тоже идёт; у дверей Лида перехватывает его и уводит следом за носилками штурмана. Ершов оглядывается, но санитарам он уже не нужен, а мне нужен его рассказ.
В блиндаже на щите из трёх досок лежит карта под мутной слюдой. Я снимаю слюду, кладу поверх чистый лист кальки и даю Ершову карандаш.
— Покажи мне, где ты потерял полосу.
Он берёт карандаш и держит его, как держат что-то чужое.
— Я её не терял. Я её не нашёл.
— Ещё лучше. Показывай.
Он наклоняется. Ему нужно секунд десять, чтобы перестать быть человеком, у которого сломана стойка, и стать человеком, который вчера ночью летел.
— Вышли к берегу вот здесь. — Карандаш ложится севернее, чем я ожидал. — Облачность рваная, снизу мгла. Вижу воду, вижу тёмный язык земли вот такой формы. — Он рисует. — И у меня в голове — что этот язык у нас перед бухтой.
— А он?
— А он не у нас. Он вот тут, на тридцать километров выше. — Карандаш переезжает. — Два залива, две косы, и с девятисот метров ночью они одинаковые, как два ботинка. Я на них десять минут положил.
— Что ещё тебя держало?
— Дым. — Он говорит это уже совсем другим голосом, злым на себя. — Я после налёта ждал, что у вас будет дымить. Мне сказали: аэродром работал по тревоге. И я увидел дым — вот здесь, у самого берега. И пошёл на него.
— Что горело?
— Не знаю. Сарай, стог, катер. Что-то горело у воды одиночным пятном и хорошо просматривалось.
— Зимин ещё до того, как отключился, говорил: не похоже, — Ершов упирает карандаш в край кальки. — У нас должно быть три очага и дальше от воды. А я уже хотел, чтобы это была наша земля.
Вот это — самая ценная фраза за всё утро. Не «я ошибся», а «я уже хотел». Лётчик, который научился отделять то, что видит, от того, чего хочет, стоит трёх лётчиков, которые просто храбрые.
Я разворачиваю кальку к себе.
— Хорошо. Теперь работа. Сегодня с вечера пойдёт пара — не моя, из вторых, молодые. Им идти той же дорогой. Я хочу, чтобы ты им приготовил заход.
Он поднимает голову.
— Как — приготовил?
— Как человек, который ночью перепутал два ботинка и знает, чем они отличаются. Возьми лист. Напиши: какой берег с какой высоты как выглядит; где второй залив; что дым у воды — не признак аэродрома; по каким двум предметам их отличать наверняка. Если признаков нет, так и напиши: нет. И отдай им лично, в руки, а не в штаб.
— Я им не начальник.
— Ты им ночью сегодня будешь ближе начальника, — говорю я. — Тебя они послушают именно потому, что ты сел на брюхо, а не потому, что ты красиво рассказываешь.
Он смотрит на кальку, и я вижу, как у него в голове поворачивается какое-то колесо.
— И ещё, — добавляю я. — Есть третье задание, и оно для них, не для тебя. Пусть на обратном пройдут вдоль берега и посмотрят: горит ли то пятно у воды до сих пор. И запишут, как оба залива видны с девятисот и как — с тысячи двухсот. Одна запись, с временем. Тогда через неделю этот ботинок перестанет быть ботинком.
Ершов переворачивает кальку и сам записывает поручение, придерживая угол запястьем.
