— Он месяц лежал, где положили, — отвечает Руденко. — А потом вы четыре часа болтались, и он сполз. Может, на пять сантиметров сполз. Вам этого хватило.
Глава 4
Рябов смотрит на ящичек в чужих руках.
Я знаю, что он сейчас чувствует, потому что сам это чувствовал, и не один раз: когда выясняется, что смертельная штука была устроена тобой самим, буднично, походя, много недель назад.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит он, не глядя на меня. — Вы сейчас скажете что-нибудь про порядок в кабине.
— Не скажу.
— Скажете.
— Рябов, — говорю я. — У меня в тринадцатом у правого борта до сих пор лежит запасной ключ. После ремонта увидел и оставил: вдруг понадобится. Вечером выну.
Он поднимает голову.
— Правда лежит?
— Правда.
— И вы про него забыли?
— Забыл начисто. Вспомнил вот сейчас, глядя на вас.
Руденко хмыкает и уносит компас.
Мы остаёмся вдвоём у стремянки. Над нами гудит муха, где-то на той стороне поля с грохотом роняют что-то железное, и там же немедленно начинают ругаться.
— Бурцева в приказ вписали, — говорит Рябов.
— Вписали.
— Хорошо, что Гордеев не ограничился нами двумя.
— Хорошо, что вы сами назвали своих. Я за всех фамилий не знал.
Рябов кивает и вытирает щёку рукавом, размазывая полосу шире.
— Он утром ходил как именинник, — говорит он. — Потом сел за карту и до сих пор сидит. Говорит, надо записать, пока помнит.
— Вот за это я, собственно, и пришёл.
— За чем?
— Вы ему круг не дали.
Рябов сразу твердеет лицом.
— Не дал.
— Почему?
— Потому что по нам уже стреляли, и второй заход над той же точкой — это...
— Я не про то спрашиваю, — перебиваю я. — Причину я знаю, я бы тоже не дал. Я спрашиваю: почему вы при этом не отменили ему задачу?
Рябов молчит.
— Другой бы сказал, — говорю я, — «круга нет, значит, и подтверждения не будет, пиши: не наблюдал». И был бы прав, и никто бы к нему не придрался. А вы сказали: работай в том заходе, который есть, а не хватит — так и скажешь.
— Ну сказал. И что?
— А то, что он в этом заходе нашёл.
Рябов смотрит на свои руки.
— Знаете, что я думал, пока он там сопел? — говорит он. — Я думал: ну вот, сейчас не найдёт, и вся ваша затея развалится, и я буду тот, кто её развалил. И буду виноват, хотя всё сделал правильно.
— И?
— И решил, что пусть. Я ему круг дать не мог. Значит, могло не получиться. Значит, надо было признать, что не получилось.
— Вот, — говорю я.
— Что «вот»?
— Вы сейчас описали ровно то, ради чего всё это затевалось. Я вам позавчера полчаса объяснял и не объяснил. А вы за пять минут над целью сделали.
Рябов фыркает.
— Иванов, вы мне позавчера объясняли, что мой строй никуда не годится.
— Я объяснял не это.
— Это я услышал.
Он говорит без злости, устало, и я понимаю, что он с этим ходил все двое суток.
— Рябов. — Я сажусь на нижнюю ступеньку стремянки, потому что колено велит сесть. — Вы тогда сказали: молодых терять не хочу, они в одиночестве пропадут. Помните?
— Помню.
— Так вот, я вчера всю обратную дорогу считал минуты до вашего сеанса. И когда Савченко сказал, что у вас компас, у меня первая мысль была — дать вам мой курс.
— Почему не дали?
— Потому что мой курс вам не подходил. У вас была другая высота, другой ветер и другой остаток. Я бы вам дал уверенность вместо опоры. Уверенность — штука хорошая, пока не выяснится, что она чужая.
Рябов долго молчит.
— Мыс этот, — говорит он наконец. — Я его прошёл на семь минут позже вас. Семь минут. Если бы Бурцев не проверил очертание мыса и направление по своей карте, мы могли бы принять другой выступ берега. Тогда и ваши цифры только запутали бы.
— И что бы делали?
— Пошёл бы на юг до берега, а там вдоль. Долго, зато с землёй.
— Правильно бы делали.
— Долго, — повторяет Рябов. — Горючего бы впритык.
— Впритык — это не насухо.
Он усмехается.
— Иванов, вы вообще когда-нибудь пугаетесь?
Я думаю, как ответить, и решаю ответить честно.
— Постоянно, — говорю я. — Только пугаюсь заранее и по частям. На это уходит всё моё воображение, и на месте уже ничего не остаётся.
Рябов смотрит на меня со странным выражением.
— Сколько вам лет?
Вот этот вопрос я не люблю.
— Двадцать.
— Врёте.
Внутри у меня что-то холодеет и тут же встаёт на место.
— Документы принести?
— Да не в документах дело. — Он машет рукой. — Говорите вы, как мой первый командир. Ему было сорок шесть, и он всё время считал наперёд, и его это бесило больше, чем нас.
— Может, я после той контузии стал скучнее, — говорю я.
— Может, — соглашается Рябов. — Ладно. Что вы от меня хотите ещё?
— Тетрадь.
— Какую тетрадь?
— Литвинов ведёт тетрадь признаков. Не расчёты, а то, чем отличают одно от другого. Я велел завести вторую и отдать Бурцеву.
Рябов хмурится.
— Это ещё зачем? У него и так карта, планшет, бортжурнал.
— Затем, что через месяц вы с ним разойдётесь по разным машинам, и его приём уйдёт вместе с ним.
— Какой приём?
— «Смотри мимо огня».
Рябов останавливается.
— Так это не приём, — говорит он. — Это я ему просто сказал.
— Вы ему сказали то, до чего дошли сами, за два года и, я думаю, не бесплатно. Он этим вчера нашёл цель. Сегодня у котла объяснял стрелкам на пальцах, откуда смотреть. Я слышал, как они начали спрашивать про свои случаи.
Рябов молчит.
— Вот это и есть приём, — говорю я. — Вещь, которую можно передать за двадцать секунд, если знать, как показать.
— И сколько у меня ещё таких, по-вашему?
— Штук двадцать. И вы про них не знаете, потому что они вам кажутся очевидными.
Рябов трёт лоб, размазывая полосу окончательно.
— Ладно, — говорит он. — Пусть заводит тетрадь. Только с одним условием.
— Каким?
— Что я туда тоже буду писать. А то он мои же слова запишет неправильно, и через полгода в полку будут учить чему-нибудь противоположному.
— Идёт.
Я поднимаюсь со ступеньки. Колено отзывается.
— Иванов, — говорит Рябов мне в спину.
— Да?
— Спасибо, что не полезли меня выводить вчера.
— Не за что.
— Есть за что. — Он лезет обратно на стремянку. — Если бы вы влезли, я бы пошёл за вами. И был бы всю жизнь уверен, что сам бы не нашёл.
Федю я нахожу у ремонтной стоянки.
Он сидит на перевёрнутом ящике с миской, но не ест — миска стоит рядом на земле, а сам он держит на коленях лист фанеры, на котором ещё вчера углём нарисовал схему секторов.
Рядом на корточках сидит сменный стрелок — тот, нижний, фамилия Дюжев, — и водит по схеме пальцем.
